Книга Бедная овечка, страница 4 – Елена Лабрус

Завьялов посмотрел на девушку с нарочитым удивлением:

— Не вернёшься на работу? Не построишь ещё один график с разноцветными столбиками? Не предскажешь секвестр бюджета на три целых семь сотых процента?

Анастасия Апелинская была одержимым карьерой трудоголиком, что часто становилось поводом для его лёгких подшучиваний.

— Всё это я могу сделать и дома, не вылезая из постели, — улыбнулась она, томно и кокетливо потянувшись.

Завьялов бросил взгляд на часы. Чёрт, с каким бы удовольствием он сейчас остался! Они бы что-нибудь приготовили или заказали готовое. Открыли вино. Вместе посмотрели фильм.

Он тяжело вздохнул.

— До связи! — и поспешил к выходу, пока не передумал.

Всё в ней было хорошо.

Смелая. Красивая. Амбициозная. Умная. Уверенная в себе.

Но как же не вовремя они встретились.

Как бы он хотел, чтобы это случилось до того, как он женился, или чуть позже, когда снова был бы свободен.

Да, Завьялов ещё надеялся развестись. Поднять этот вопрос снова.

Просто развестись. Он бы не бросил Алю. Не прекратил навещать и заботиться. Не перестал быть ей другом. Просто перестал быть мужем, которым, по сути, и не был.

Конечно, сделай он это сам, до знакомства с Настей, как собирался уже во второй раз, всё выглядело бы совсем иначе. Но уже как есть.

Рядом с Настей он наконец снова чувствовал себя мужчиной. Не сиделкой, не спасателем, не предателем. Не половиной человека, добровольно запершего себя в тюрьме, а целым, полным жизни, надежд, возможностей и самых обычных радостей: посидеть с друзьями, съездить на отдых за границу, услышать стон довольной женщины.

Он всю дорогу думал, как заговорить с Алей на эту тему. Подбирал слова, втайне мечтая увидеть в глазах жены что угодно — презрение, протест, ревность, — только не ту безнадёжную покорность, с которой она принимала его решения.

Но именно эта покорность и не позволяла ему так с ней поступить.

В доме стояла тишина.

Аля лежала в гостиной на диване, укрытая пледом. Бледное лицо, тёмные круги под глазами.

Увидев его, она слабо, виновато улыбнулась.

— Прости, Сашенька. Я такая дура.

Он застыл в дверях.

— У тебя был приступ? — он нервно сглотнул, заметив её синюшные губы.

— Да, я потеряла сознание, меня вырвало… но я уже всё убрала, — поспешно добавила она.

В воздухе и правда стоял едва уловимый кислый запах. Или ему показалось?

Что Александру Завьялову точно не показалось — так это оглушающий приступ вины. Пока он получал удовольствие, она, едва живая, убирала за собой, чтобы этого не пришлось делать ему. И ещё одно было ясно как божий день: разговорам о разводе сегодня не место.

— Ты как? — он сел рядом, взял её за руку.

— Лучше. Ты приехал, и сразу стало лучше. — Она прижалась щекой к его ладони. — Ты голодный? Я хотела приготовить пасту.

— Зачем ты беспокоилась, Аль?

— Ну нельзя же всё время лежать. — В её глазах блеснули слёзы. — Ты так много работаешь, устаёшь, а я… обуза.

— Аль, перестань.

— Нет, правда… может, тебе лучше найти здоровую женщину? Которая может и ужин, и… всё остальное. Ребёнка родить. Я пойму. Честно.

Завьялов стиснул зубы. Эти разговоры повторялись с удручающей регулярностью, и каждый раз у него внутри всё переворачивалось. Такая беззащитная, такая искренняя в своей жертвенности. Это же каким чудовищем нужно быть, чтобы взять и согласиться? Взять и сказать: «Да, так будет лучше».