Книга Чужой ребенок, страница 76 – Элли Чэндлер

Я не обернулась ровно потому, что хотелось.

Я год назад стояла посреди опенспейса и искала глазами хоть одно лицо, и все опускали головы. Я знаю, из чего состоит эта секунда. Отдавать её ему я не собиралась.

--

Через десять минут я сидела у себя в кабинете и набирала Нину Павловну.

Стас стоял у окна и молчал.

Она подняла на четвёртом гудке.

— Катенька?

— Нина Павловна, слушайте меня внимательно, — сказала я. — Сергей был у меня в офисе двадцать минут назад. Его вывела охрана. Сейчас он на улице, на Дубининской.

— Господи...

— Он сказал, что покончит с собой сегодня.

В трубке стало тихо.

— Он трезвый, — сказала я. — И он в очень плохом состоянии, я его таким не видела ни разу за четыре года. Я не знаю, всерьёз это или нет, и вы не знаете.

— Катенька, а что мне...

— Записывайте. — Я взяла ручку. — Есть телефон психиатрической неотложной помощи, вы можете вызвать врача на дом. Есть кризисная линия, там подскажут, как с ним разговаривать. Я вам сейчас пришлю оба номера сообщением.

Она заплакала в трубку.

— Он же меня не послушает.

— Может, и не послушает. — Я держала голос ровным. — Нина Павловна, я вам звоню один раз. Больше я в его жизни ничего сделать не могу и не буду.

— Ты бы с ним...

— Нет.

Пауза.

— Спасибо, — сказала она наконец.

Я положила трубку и отправила ей номера.

Потом откинулась в кресле и просидела так минуту.

— Правильно сделала, — сказал Стас от окна.

— Я знаю, что правильно. — Я потёрла глаза. — Мне от этого не легче.

Он подошёл и сел на край моего стола.

— Кать, — сказал он, глядя на меня сверху. — Ты за него не отвечаешь. Ни завтра, ни через год.

— Понимаю.

— Скажи вслух.

— Я за него не отвечаю, — сказала я и услышала, что говорю это твёрдо.

--

Домой мы уехали в четыре.

Я не подписала договор с банком. Я оставила его на столе и позвонила Юле Мещеряковой: закрой в понедельник, вот три вещи, проверь реквизиты.

В машине я молчала минут двадцать.

— Ты в порядке? — спросил Стас, не отрывая глаз от дороги.

— Я думаю про завтра.

— Боишься, что он придёт?

— Нет, — сказала я, повернувшись к окну. — Я думаю, что он у меня был последним, кто мог что-то испортить. И он сегодня попробовал.

— И?

— И не смог.

Мы стояли в пробке на Третьем кольце, и я смотрела на реку слева.

Полтора года назад я на этой набережной сидела на лавочке и считала, что моя жизнь кончилась. Сегодня туда же приходил человек, разрушивший её, и просил вернуться.

Я поймала себя на том, что мне его жаль.

Не так, как жалеют близких. Мне было жаль его как всякого сломанного человека, — ровно и издалека, без желания подойти.

Этого хватало.

Дома мама встретила нас в фартуке и с полотенцем через плечо.

— Ну наконец-то, — сказала она, вытирая руки. — Катюш, я салфетки перегладила, а куда их девать — не знаю.

— Мам, там всё в ресторане делают.

— Я знаю. — Она сложила полотенце и повесила его на плечо. — Ты чего бледная?

— Устала.

— Кать. — Она прищурилась. — Случилось чего?

Я подумала секунду.

За всю жизнь я не рассказала этой женщине ни одной по-настоящему плохой вещи. Ни про больницу на Каширке, ни про ноябрь, ни про хостел на Бауманской. Я всегда звонила ей и говорила, что у меня всё хорошо.

— Случилось, — сказала я. — Я тебе завтра расскажу. Целиком, с самого начала.

Мама смотрела на меня.