Книга Пышка для главврача, страница 15 – Эвелин Найт

— Не дрожу. И не сжимаю.

— Дрожишь. Сжимаешь. Вот как сейчас.

Он не прикасался ко мне. Вообще. Только стоял и говорил, но его голос — низкий, обволакивающий, интимный — делал с моим телом невероятные, постыдные вещи. Я чувствовала, как соски твердеют под блузкой, как низ живота наливается знакомой горячей тяжестью, как между ног становится влажно. Он стоял в полуметре от меня, даже не касаясь, а я уже была готова кончить от одного его голоса.

— Я помню вкус твоей кожи, — продолжал он, не отводя от меня своих серых глаз. — Помню, как ты пахнешь ванилью, даже когда моешься больничным мылом. Помню, какие звуки ты издаёшь, когда я вхожу в тебя глубоко — вот такой тихий, горловой стон, будто тебе больно и хорошо одновременно. Помню, как ты сжимаешься вокруг меня, когда кончаешь. Я не могу это забыть, Кира. Я пробовал — не получается. Ты думаешь, я могу просто сделать вид, что ничего не было?

— Артём Сергеевич…

— Артём. Когда мы одни, я Артём. Никакого Сергеевича. И я хочу тебя снова. Сейчас. Прямо здесь.

Его пальцы наконец коснулись меня — легко, почти невесомо, провели по моей руке от запястья до локтя, оставляя за собой дорожку мурашек и горящей кожи. Я стояла, парализованная его голосом, его близостью, его запахом, и не могла пошевелиться.

— Я хочу изучить тебя всю, Кира. Каждый изгиб, каждую родинку, каждую складочку. Хочу попробовать тебя на вкус — медленно, не торопясь, пока ты не начнёшь умолять меня остановиться, потому что больше не можешь терпеть. Хочу, чтобы ты забыла слова своего бывшего придурка. Хочу, чтобы ты смотрела на себя моими глазами.

— Я не… — голос сорвался на шёпот.

— Будешь. Ещё как будешь.

Его ладонь легла на моё бедро, смяла ткань халата и платья под ним. Большой палец нащупал резинку чулка, скользнул под неё — к обнажённой, горячей коже, — и погладил. Мои колени подогнулись.

— Волков, у вас пунктик на пышках? — выпалила я, хватаясь за сарказм как за спасательный круг. — Или это какой-то синдром спасателя в терминальной стадии? Вас в детстве обидела худая девочка?

Он вдруг рассмеялся. Искренне, с хрипотцой, запрокинув голову. Его пальцы всё ещё лежали на моём бедре, чуть поглаживая.

— У меня пунктик на тебе, Кира. Только на тебе. И ты это прекрасно знаешь. Весь этот сарказм, весь этот «Артём Сергеевич», всё это «я пышка и не в вашем вкусе» — это просто стена, которой ты от меня загораживаешься. Но стена уже рухнула. И мы оба знаем, что ты хочешь меня не меньше, чем я тебя.

Он убрал руку с моего бедра. Отступил на шаг. Взял с полки папку и протянул мне.

— История болезни Семёновой. Иди работай. Но помни — я не отступлю.

И ушёл. Просто повернулся и ушёл, оставив меня в пыльном архиве — с дрожащими коленями, горящими щеками, сбитым дыханием и абсолютно, позорно мокрыми трусиками. Я стояла, прижимая к груди дурацкую папку, и смотрела на дверь, за которой он исчез. В голове билась только одна мысль: «Он сведёт меня с ума. Просто сведёт с ума. И я, кажется, не против».

Я заболела.

Неделя сумасшедших смен, стресс, недосып, нервное напряжение и это дурацкое метание между «хочу его» и «нельзя» сделали своё чёрное дело. В понедельник утром я проснулась с температурой тридцать восемь и пять, больным горлом, ломотой во всём теле и полным отсутствием желания жить. Даже любимый кофе пах как отрава. Я позвонила Ирине Петровне, прохрипела в трубку, что беру больничный, и провалилась обратно в подушку, как в спасительную бездну.