Книга Тени Грейфолла 1, страница 57 – Алекс Кош

Себастиан наклонил, увлечённо обдумывая услышанное.

Краснодеревщик с забинтованным пальцем нравился ему все больше: единственный человек за день, который заметил дыру в красивой теории, придуманной газетчиками. Если покопаться, практически у каждого человека можно найти грешки, которые люди на улицах быстро раздуют до невероятных величин. А тех жертв, у кого грехов нет, просто вычеркнут из статистики, сделав вид, будто их никогда и не было. Но всё же, у каждого слуха есть либо основание, либо первоисточник, его распространяющий.

У водоразборной колонки на площади Медников разговор шел совсем другой, тихий и без театральных взмахов бритвой. Две усталые женщины с ведрами вполголоса обсуждали третью, отсутствующую: у Марты с прачечной месяц назад пропала младшая дочь, ушла вечером относить заказ в сторону восточных складов и не вернулась. Марта обила пороги секуритате, отстояла четыре очереди в управлении стражи и получила от дежурного писаря исчерпывающий ответ: девка молодая, наверняка сбежала с каким-нибудь матросом, придет с приплодом, никуда не денется. Заявление приняли, подшили к ещё десятку подобных и забыли. Женщины повздыхали, разобрали ведра и разошлись, а Себастиан еще пару минут стоял у колонки, запоминая: восточные склады, вечер, месяц назад. Точка на его мысленной карте легла ровно туда, куда стягивались остальные исчезновения, и молва про карающий нож эту точку старательно обходила стороной. Про девчонку с прачечной не напишет ни один листок. На ней не заработаешь заголовка, особенно когда выставляешь Вивисектора карателем и мстителем.

Уже в сумерках, в дымной харчевне у моста, отставной портовый весовщик за кружкой темного пива излагал соседям уже свою собственную версию легенды. По его выходило, что Вивисектор послан самим Эндором, чтобы вычистить город, до которого нет дела ни страже, ни совету, и что режет он строго по списку грехов, а органы забирает как плату за перевоз души через темную воду. Соседи слушали, степенно кивали и спорили исключительно о деталях: считается ли обвес грехом, достаточным для встречи с Вивисектором, и почему Эндоров посланник до сих пор обходит стороной налогового пристава. Про себя истребитель отметил, что никто не спорил с главным: все жертвы Вивисектора заслужили свою учесть. Толпе всегда проще жить в мире, где смерть приходит за дело, ведь тогда достаточно считать себя честным человеком, и можно спокойно спать по ночам.

По дороге к выходу Себастиан миновал переулок, где ватага детей играла в новую игру. Один, с угольно-черной тряпкой на плечах, крался вдоль стены, растопырив пальцы, остальные с визгом разбегались, и толстый мальчишка, не успевший удрать, покорно валился на землю, задирал рубаху и изображал, как из него достают печень. Остальные детишки хохотали и кричали «Вивисектор забрал его!».

К дому Себастиан отправился уже в полной темноте, под вновь заморосившим дождем, и по дороге раскладывал все услышанные истории по полочкам. Уличная молва тянет факты за уши, спору нет. Но когда десяток незнакомых людей в разных концах города повторяет одно и то же, за этим обычно что-то стоит, и протоколы, если присмотреться, молву не опровергали, а стыдливо о ней умалчивали. Маг земли, найденный у старой бойни без сердца, числился в бумагах скромным подрядчиком по каменным работам, вот только рынок помнил его как мастера, который строил контрабандистам тайники под складами, брал долю с каждого схрона и сдавал страже тех, кто отказывался платить за молчание, и на рынке про него говорили просто: человек без сердца. Целительница из бедной лечебницы, из которой выцедили кровь до капли, по протоколу проходила бессребреницей, беспокоящейся о здоровье страждущих, больше чем о своём собственном, а по словам торговок разбавляла лекарства водой, драла с умирающих тройную цену и приторговывала сонным зельем, после которого пара пациентов так и не проснулась. Братья-стихийники с восточного склада официально значились честными грузчиками с безупречным жалованьем, но полрынка знало, что братья годами потрошили чужие грузы, а возчикам, рискнувшим пожаловаться, ломали руки с особой жестокостью. Старый артефактор, гордость квартала и тот, кого лишили глаз, перебивал клейма на краденых артефактах и снимал защитные чары с чужого добра так ловко, что воровские шайки записывались к нему в очередь за месяц. Про процентщицу от Трех Фонарей, после смерти которой кто-то спалил и все её бумаги, можно было даже не вспоминать: ее смерть квартал отметил едва ли не праздничным ужином, а благодарственное письмо в газету говорило само за себя.