Книга Всматриваясь в пропасть, страница 51 – Евгения Михайлова

— Плевать, – заметила Марина.

— Что касается Вани, то это просто чужой ребенок, которого я увидела объемно, под колпаком всех его несчастий с рождения. Они мне знакомы, мягко говоря, – ровно произнесла Ира. – И я вроде как обязана собственной судьбе: должна попытаться вырвать эту жертву из всех опасных лап. Это громко сказано, но такое ощущение. Должен быть какой-то смысл в том, что мы это узнали. Так что ничего особенного, просто забота о себе…

Ирина вдруг поднялась, пробормотала «извини, мне нужно…» – и выбежала из кабинета.

Марина подождала пять минут, затем вошла в женский туалет кафедры. Она обнаружила подругу в закутке между кабинкой и умывальником. Ира сидела на полу, обхватив колени, спрятав лицо в собственную юбку, и глухо, надрывно рыдала. Марина коснулась ее волос: даже они были мокрыми от слез. Она никогда не видела, как плачет Ира. Смочила в холодной воде кусок бумажного полотенца, прижала его к воспаленному, опухшему от горьких слез лицу. Опустилась на колени рядом. Не произнесла ни слова. Сейчас только Ира может что-то сказать. Или нет.

— Я все соврала, – произнесла Ира. – Все не так. И на фиг меня с моей чертовой судьбой. Тут совсем другое. Только ты, может, поймешь. Я терпеть не могу детей. Они мне кажутся неприятными даже на физиологическом уровне. Слишком громко орут, нелепо себя ведут, глупо привлекают к себе внимание, как жертвы, зовущие своих мучителей. Знаю, что все не так, но это моя патология, моя большая тайна. Женщине положено умиляться каждому ребенку, а во мне умиления ни капли. Никогда. И вдруг такой удар… Марина, я вся сломалась, до последней косточки и до последнего разорванного нерва. Я не могу вынести собственное чувство. То ли влюбленная жалость, то ли жалкая влюбленность, но я покорена совершенно этим прекрасным, нежным, отважным и таким несчастным ребенком. И это не умозрительно. Я в каждую свободную минуту вспоминаю его теплое прикосновение, чувствую запах его сладкого лобика под кудрями… И это какое-то неземное блаженство и моя беда. Потому я и не оставляю себе свободных минут. Эти Сикорские давно меня забыли, у них столько других проблем. А я… Я как будто родила малыша на старости лет, но об этом никто не знает. И никто больше не даст мне к нему приблизиться… Буду приставать – начнут гнать, как Стеллу… Словами, тряпками, полицейскими дубинками.

— Да, дела. Все настолько сложно, что нам бы выбраться для начала из туалета. – Марина встала и помогла подруге. – Поехали ко мне, хоть в порядок тебя приведем. А потом… Давай навестим Сикорских. Купим вкусных вещей, ребенку игрушку. И заодно проверим, дадут ли тебе к нему приблизиться. Если уж тряпки и дубинки – встретим это вместе.

…Ирина вернулась домой поздно вечером. Она чувствовала себя совершенно выжатой, обессиленной, хотя ничего особенного за день она вроде бы и не сделала. Они с Мариной просто съездили к Сикорским.

Ира приняла горячую ванну и в порядке большого исключения выпила успокоительную таблетку: так хотелось провалиться в сон, избежать любых мыслей и сильных ощущений.

И она сразу уснула. И попала на яркую поляну: там трава была намного зеленее, чем наяву, солнце оранжевое, как нарисованное, а деревья огромные, дотянувшиеся до синего-пресинего неба. Ирина блаженно потянулась и резко проснулась. Это она увидела во сне детство. Украденное у нее, отобранное у Вани. Но Ваня совсем маленький, ему многое можно вернуть. Она вспомнила каждую минуту проведенного с ним вечера и поняла, что получила сегодня больше, чем за всю свою жизнь. Столько света и не испытанного до сих пор такого пронзительного, родного тепла. А на прощание Ваня приблизил свое несказанно красивое личико к ее лицу, обласкал карим взглядом и прошептал: «Ты моя дорогая Ира».