Книга Хозяйка разрушенного поместья, страница 18 – Майя Саммер

К обеду Митька вернулся с первой партией хвороста. Он нагрузил им целую гору на самодельные салазки. Мы похвалили его. Его щеки покраснели от мороза и добрых слов.

После короткого перерыва мы снова взялись за работу. Я отправилась на разведку в другие, менее разрушенные комнаты. Держа перед собой свечу, я шагала через пороги, обходила провалы в полу.

И нашла клад.

В одной из комнат, должно быть детской, стояла колыбель. Не простая деревянная, а резная, с потускневшими посеребренными украшениями. В ней лежал истлевший балдахин, но сами деревянные планки были целыми и крепкими. Сердце у меня екнуло. Лине нужна была своя кроватка, а не корзина на полу.

Рядом, в огромном дубовом сундуке, я нашла перины. Их было три. Они пахли пылью и временем, но наволочки из грубого льна уцелели. Я вытащила их на свет, отряхнула. Наполнитель был епонятно какой, возможно, пух или шерсть. Но они были тяжелыми и теплыми.

А еще были стулья. Простые, но крепкие. Маленький овальный стол с одной шатающейся ножкой. И в буфете с разбитыми стеклами — кухонная утварь. Чугунный котелок с толстым дном. Деревянные миски и ложки, почерневшие от времени, но целые. Несколько жестяных кружек.

Я повала Грету, и мы вдвоем затащили находки в нашу комнату. Каждый предмет был победой. Каждый делал наше существование здесь чуть более простым, чуть менее диким.

К вечеру комната преобразилась. Пол был относительно чист. У стены стояла колыбель, я застелила ее одним из своих платков.

Рядом громоздились две перины — одна для меня с Линой, другая для Греты. Третью я отложила для Митьки. У камина стоял наш стол и два стула. На столе лежали миски и ложки. В камине потрескивали сухие дрова.

Мы сидели за столом и ели похлебку из овсяной крупы и кусочков солонины. Она была горячей и сытной. Митька, уставший, но довольный, хвастался, что нашел целую поленницу полузасыпанных, но сухих дров у дальнего сарая.

Я смотрела на них — на Грету, осторожно кормящую Лину из рожка, на Митьку, который жадно хлебал свою порцию. На стены, которые уже не казались такими враждебными. Впервые за много дней во мне шевельнулось что-то похожее на надежду. Маленькую, робкую. Мы смогли это. Мы обустроили угол. Мы прожили этот день.

А вечером я втёрла в волосы Митьки масло, купленное в деревне. Завернула голову в ненужную холстину и заставила так сидеть целый час. Он пытался сопротивляться, но я быстро ему объяснила, что нам живность не нужна.

Он ещё побурчал и смирился.

В небольшом тазу мы с Гретой впервые искупали малышку. Почистили мех, на котором она лежала. Перестирали все пелёнки. Не просто сполоснули, а хорошо выстирали с золой.

Кое-как по очереди помылись сами. И без сил повалились спать.

Так прошла неделя.

Каждый день был битвой. Мы просыпались на рассвете.

Митька шел за дровами или пытался чинить то, что можно было починить — укреплял расшатанную дверь, забивал досками самые зияющие дыры в стенах нашей комнаты.

Я и Грета продолжали наводить порядок. Мы отыскали еще одеял, несколько потрепанных, но целых простыней. Нашли даже старый, высохший кусок мыла — роскошь невероятная.

Мы вымыли нашу комнату до скрипа. Расставили утварь по полкам, которые сами же сколотили из обломков. Лина теперь спала в своей колыбели, и я впервые за долгое время могла вытянуться во весь рост на своей перине.