Книга Сезон урожая, страница 90 – Бринн Уивер

— «Твой взор загадочный, как будто увлажнен», – цитирую вслух. Я знаю стихотворение, написанное поверх истории о маленькой парусной лодке, что побила рекорд скорости знаменитого парусника, наизусть. – «Кто скажет, синий ли, зеленый, серый он?»

Я кладу вещи Отэм в свой рюкзак и застегиваю его, затем похлопываю по коврику, укладывая обратно на половицы.

— «Он то мечтателен, то нежен, то жесток, то пуст, как небеса, рассеян иль глубок»^[7].

Нолан

Покинув участок после неформального допроса о смерти Чарли, я направляюсь вовсе не в командный центр, хотя Йетсу ничто не мешает проверить мое местонахождение. И не в коттедж, и не на винокурню, несмотря на тянущую боль в груди, умоляющую меня хоть одним глазком взглянуть на женщину, с которой мы связаны незримой нитью.

Я еду на кладбище.

Немного притормаживаю у распахнутых ворот, хоть никаких посетителей на первый взгляд и не видно. Опустив окна, оглядываю пустую дорогу, расходящуюся вверх и вниз. Не слышно ни звука. Кладбище неподвижно и тихо под ранним летним солнцем. Никто не подозревает, что именно здесь провел свои последние минуты жизни Питер Эванстон. Пусть я видел все своими глазами, воспоминания до сих пор кажутся мне бредовым сном. То, что случилось на кладбище всего несколько ночей назад, могло быть просто иллюзией.

Глубоко вдохнув, я сворачиваю к воротам и направляюсь по дорожке, ведущей вверх по холму, к фамильной земле Ланкастеров.

С безмятежного участка открывается вид на остальную часть кладбища и ближайшие дома. Если присмотреться, улики остались: например, примятая трава, следы в канаве, будто кого-то волокли. Однако на кладбище поисков не было, и я не собираюсь приводить сюда добровольцев. Харпер говорит, что Артур уверен – его никто не видел.

Проблема в том, что она ему доверяет, а я – нет. Последний раз взглянув на окрестности, я вхожу на фамильный участок Ланкастеров, огороженный низкой кованой оградкой. Некоторые могилы, вероятно, сохранились здесь с момента основания Гиблого Мыса. Впрочем, рядом располагаются две относительно свежие, которые интересуют меня больше всего.

Одна из них украшена статуей плачущего ангела, который скорбно закрывает лицо руками. Это надгробие Поппи – горе, увековеченное в мраморе. Могила рядом с ней принадлежит Вивиан Софии Ланкастер. Ангел на ее надгробии протягивает руки к небу. Хотя прошло уже тридцать лет, захоронение выглядит безупречно: нет ни мха, ни грязи, да и блестит камень так, словно был установлен вчера. Мраморную плиту обрамляют свежие цветы. Le mie colpe travolgerà l'oblio, ma l'amor mio… non muor^[8] – гласит эпитафия. Вивиан умерла в пятьдесят три, когда дочери едва исполнилось два годика.

Я снимаю рюкзак с плеча, достаю альбом и записываю, как выглядит надгробие. Когда уже собираюсь уйти, вдруг замечаю, как что-то поблескивает на солнце слева от меня.

Серебряный браслет.

С альбомом в руке направляюсь к соседнему памятнику. Он необычный, из нефритового мрамора, вырезанный в форме полумесяца. Неброские подвески свисают с ряда латунных крючков на нижней стороне дуги. Одна из них мне знакома – на серебряной пластинке выгравировано «ОБАК».

«Адам Каннингем», – гласит надпись на камне, изгибающаяся по обратной стороне. Ни дат, ни примечаний. Ничего больше.