Книга Акула в твидовом костюме и дело гениального шефа, страница 58 – Салли Минн

— Хорошо, — сказал я наконец. — Готовь документы.

Он расплылся в облегчённой улыбке.

— Через два дня всё будет готово.

Больше он задерживаться не стал — сказал, что пора в ресторан, порядок наводить. Я не стал его останавливать.

* * *

Я пошёл на кухню и стал доставать булочки из духовки. Повернувшись, я замер: Ханна стояла у стола — едва держась на ногах, утопая в моей одежде, с лицом словно только что пережила войну.

— Как вы? — спросил я, когда дар речи вернулся.

— В порядке, — прохрипела она. — Готова работать дальше.

Она забралась на стул.

— Вообще-то я пришла на запах булочек.

Булочки? Кроме них я успел сварить наваристый костный бульон с имбирём и куркумой — то, что в моей семье всегда готовили после сильного переохлаждения или простуды. Поставил перед ней глубокую тарелку, над которой поднимался пар. Но она к ней не притронулась.

— Что не так? — спросил я.

— Не хочется, — сказала она. — Подожду булочку, когда остынет. И, если можно, тёплый сладкий чай.

Я поднялся без единого лишнего вопроса и поставил чайник.

Пока чай заваривался, она сбивчиво рассказывала, что вчера заметила: решётка вентиляции в кабинете Мин Хо закручена не до конца, а пыль на ней местами стёрта. Шприц, по её словам, теоретически можно было спрятать и в паре других мест, но именно эта деталь зацепила её больше всего.

Я слушал её, не перебивая.

Мне нравится, как она рассуждает. Даже нелепая в этой одежде, с волосами, торчащими во все стороны, с голосом, севшим до хрипоты, — в ней есть что-то, от чего я не мог отвести взгляд. Не смазливое личико — этого добра вокруг хватает. Дело в другом: в каком бы виде она ни появлялась — то в саже, то с пятном от паприки, то вот теперь, едва живая после холодильника, — она держится так, будто иначе и быть не может. Смелость, что ли? Или просто внутренний стержень?

Она сделала глоток чая, поморщилась, потом улыбнулась — слабо, но искренне.

— Горлу легче, — сказала она. — Спасибо. Знаете, обожаю булочки с корицей. Мечтаю, что когда-нибудь мой будущий муж будет печь мне такие же — как моему начальнику печёт его жена на работу.

— Почему именно муж? — не удержался я, возвращаясь из своих мыслей.

— Сама совсем печь не умею, — честно призналась она.

Ханна вдруг замолчала, посмотрела на себя — мою рубашку, брюки — и нахмурилась.

— А как я вообще сюда попала вчера? — осторожно спросила она. — Помню только холодильник, а дальше — туман. Вы что, сами за мной ходили?

Я бы вышел. Если бы мог.

— Вас привёз Питер, — сказал я.

Она застыла.

— Питер был здесь⁈

И, не дожидаясь ответа, вскочила и почти бегом, всё ещё на трясущихся ногах, бросилась в сторону своей спальни.

Ханна

Открыть глаза было тяжело: веки будто налились свинцом. Всё тело ныло, словно по мне проехался каток. Горло драло, одна ноздря наглухо заложена, а по рукам и ногам растеклась та особая слабость, от которой даже пошевелиться было подвигом.

Обрывками всплывали воспоминания: ледяной холодильник, громкий вентилятор, стук собственных зубов, чей-то голос в темноте. Потом Питер. Потом Тэо, склонившийся надо мной уже здесь, в спальне.

Комната вокруг постепенно обрела чёткость. Я снова здесь. Точнее, в «моей» спальне, той самой, которую мне выделил Тэо.

Рукой пошарила по тумбочке в поисках телефона и нашла его почти сразу. Открыла список звонков: последний вызов оказался принятым. Я что, отвечала?