Книга Спорим, тебе понравится?, страница 180 – Даша Коэн

— Так себе предложение руки и сердца, — снова смеюсь я, чувствуя, как нервно подрагивают пальцы, и как заливает краска счастья мои щёки.

— И? Каков твой ответ? — уставился он на меня во все глаза максимально выжидательно.

— Ты сейчас не шутил, что ли? — осеклась я и захлопала ресницами, словно глупая корова.

— Нет.

Резко все волоски на теле встали дыбом. А пульс за секунду взлетел до таких скоростей, что я мне стало дурно.

— Жить с тобой? Здесь? — запинаясь, переспросила я на всякий пожарный.

— Да.

— Я… уф, — забуксовала я и заглохла, находясь в полном раздрае.

— Хорошо, — кивнул Басов и снова принялся рубать свой ужин, — раз тебе сложно принимать решения в этой жизни, тогда я это буду делать я за нас двоих.

— Да?

— Да. Ты теперь со мной, Истома. И нет, домой ты не вернёшься. Ни сегодня, ни вообще.

Оу…

Вероника

Если Басов решил, то Басов сделал — я действительно не поехала в тот день домой. Мне не позволили даже думать в этом ключе и точка. Скажу больше — я ведь и телефон, на котором стояла симка с тарифом «родительский контроль» оставила дома, а потому мать просто была не в состоянии мне дозвониться.

Нервничала ли я?

Да.

Почему?

Я не была монстром, как моя родительница, и всё ещё малодушно переживала о том, что она может беспокоиться обо мне. Где я? Что со мной? Всё ли в порядке и не обижают ли меня?

Ведь это ужасно — сходить с ума в неведении за дорогого сердцу человека.

И только глубоко за полночь я приказала себе выбросить все думы и страхи из головы, и наконец-то заснуть. Тем более, что вопрос с формой Ярослав тоже закрыл для меня, заказав на каком-то маркетплейсе юбку, максимально похожую на ту, что была принята в гимназии и белую классическую блузку.

Его поддержка была бесценна, но всё же не отменяла того факта, что на занятия в понедельник я шла с одной лишь тетрадкой и ручкой на перевес, а также мандражировала перед встречей с матерью. Которая, я была уверена, вытрясет из меня душу за то, что я отчебучила.

Хорошо хоть первым уроком была алгебра и у меня было сорок пять минут, чтобы собраться с силами и перестать трястись как Каштанка. А дальше словно с отвесной скалы и под откос — прозвенел звонок и нужно было войти в кабинет литературы, сесть за свою парту и наконец-то посмотреть в глаза той, кто звалась моей матерью.

Вот только вопреки всем опасениям Храмова Алевтина Петровна смотрела на меня так равнодушно, что и описать было сложно. Ни слова, ни предупреждающего взгляда. Ничего! Только тема занятия и длинный монолог о драматургии второй половины XX — начала XXI века. И голос её не дрогнул. Она по-прежнему вещала со всей страстью, обильно жестикулируя и расхаживая среди рядов. И каждый раз, когда она гордым крейсером курсировала мимо меня, я сжималась до размеров атома, ожидая от неё оплеухи или удара по затылку исподтишка. Но тщетно.

Урок подошёл к своему логическому завершению, а женщина кивнула, давая понять, что все свободны и углубилась в проверку каких-то тетрадей, лежащих на её столе. И ни разу не оторвала от них взгляда, пока я собирала свой нехитрый скарб из ручки и тетрадки, а потом шла мимо неё, ни жива ни мертва.

По нулям.

— В смысле ничего? — нахмурился Басов в ответ на мой беглый пересказ встречи с матерью, когда выловил меня в школьных коридорах и уволок под лестницу.