Книга Те, кто после, страница 14 – Александр Фрост

Он поставил кружку.

— И слушаю, — сказал он.

Астахов поднял голову.

— Гордей Никитич.

— Не отговаривайте, — сказал дворник. — Я вам за три года сказал двенадцать раз, и один раз это спасло человека. Вы помните какой.

— Помню.

— Так вот, я теперь свободный человек, — сказал Литвин. — У меня пенсия, у меня двор, у меня время. Я буду ходить и слушать, и если что — я вам позвоню.

Он посмотрел на Астахова.

— Только вы трубку берите, — сказал он.

— Возьму.

— Я знаю, что возьмёте, — сказал Литвин. — Я про это, товарищ майор, всё думаю с той больницы.

— Про что?

— Про то, что я сорок лет чуял и молчал, — сказал он. — И что я в шестьдесят лет нашёл, кому звонить.

Он допил чай.

— Я вам вот что скажу на прощание, — сказал он. — Я в июне двадцать шестого сказал: надо бы побыстрее находить.

— Помню.

— Так вы нашли одного, — сказал Литвин. — Мальчика с собакой. Одного за пять лет.

— Одного.

— Мало, — сказал дворник. — Ищите быстрее, товарищ майор. Я вам буду помогать, пока хожу.

Симоненко вернулась в город в октябре.

Ей дали место в бане на Заводской — не банщицей, годы не те, а кассиром, и она этим была страшно недовольна и говорила об этом всем.

Астахов заехал к ней в первый же день.

— Валентина Ивановна.

— Сижу вот, — сказала она из окошка кассы. — Как сова. Сорок семь лет в пару, а теперь билеты рву.

— Вам полезно.

— Мне полезно, — согласилась она. — Только скучно.

Она посмотрела на него.

— Дом достроили?

— Достроили.

— Кухню по моему плану?

— По вашему.

— Ну и правильно, — сказала Симоненко. — Я к вам приеду смотреть, вы не думайте.

Она понизила голос.

— А жилец не вернулся?

— Не вернулся.

— Ну, — сказала банщица. — Значит, он с домом и остался. Они так.

Она помолчала.

— Вы ему хоть угол оставили?

— Оставили, — сказал Астахов. — Брат под печкой сделал.

— Вот и хорошо, — сказала Симоненко. — Может, другой придёт. Они, знаете, дома не любят, когда пусто.

Она пробила ему билет, хотя он не собирался мыться, и денег не взяла.

Гаевой приехал в октябре.

Он приехал впервые за год — сам, без звонка, на своей машине, с собакой на заднем сиденье, — и постоял у калитки, прежде чем войти.

— Роман Валентинович.

— Я на час, — сказал он. — Я, честно говоря, сам не понял, зачем еду.

Они сели на крыльце.

— Как год? — сказал Астахов.

— Двадцать три записи, — сказал Гаевой. — Во второй тетради. За год.

— Больше, чем за первые четыре месяца.

— Втрое, — сказал он. — Только это не потому, что их стало больше. Это потому, что я стал спокойнее смотреть.

Он посмотрел на дом.

— Михаил Сергеевич, я хочу вас попросить, — сказал он.

— Просите.

— Возьмите меня, — сказал Гаевой.

Астахов повернул голову.

— Куда?

— Не знаю, — сказал он. — Читать. Смотреть. Что-нибудь.

Он потёр ладони.

— Я год прожил, как вы велели: работа, собака, мать по воскресеньям, — сказал он. — И это, честно скажу, хорошо. Я сплю. Я не боюсь.

— И?

— И я один, — сказал Гаевой. — И я в феврале поймал себя на том, что разговариваю с собакой не про еду, а про то, что видел в маршрутке.

Он посмотрел на Астахова.

— Я знаю, что вы сейчас скажете, — проговорил он. — Что там написано «доколе один — безвреден». Вы мне это в позапрошлом году объясняли.

— Я вам этого не говорил.

— Вы мне этого не говорили, — согласился Гаевой. — Вы просто меня отодвинули на шаг и объяснили, что это для моей безопасности.