Книга В одну точку, страница 13 – Александр Фрост

Астахов смотрел на коробки.

— Аркадий Львович.

— Не благодарите, — сказал эксперт. — Я вам это говорил в двадцать пятом и повторю: вы их проклянёте.

Он сел.

— И вот теперь я вам скажу то, ради чего задержал, — сказал он. — Я это готовил три месяца.

— Слушаю.

— Я написал письмо, — сказал Гринько. — Одно. На четыре страницы, от руки, и запечатал.

Он достал из ящика конверт — обычный, почтовый, заклеенный.

— Тут описано всё, что я видел за тридцать три года и не мог написать в заключении, — сказал он. — Все шесть коробок, сведённые в связный текст. Без выводов, только факты и даты.

— Кому оно?

— Никому, — сказал Гринько. — В том-то и дело.

Он положил конверт поверх коробок.

— Я три месяца думал, кому его адресовать, — сказал он. — В прокуратуру — засмеют. В академию — не прочитают. В газету — я не сумасшедший.

Он посмотрел на Астахова.

— Поэтому оно вам, — сказал он. — С одним условием.

— Каким?

— Вы его не откроете, пока я жив, — сказал Гринько. — Мне шестьдесят пять, у меня внуки и дача, и я хочу дожить эксперт-криминалистом с тридцатью тремя годами безупречного стажа.

— А потом?

— А потом делайте что хотите, — сказал он. — Хоть в печку.

Он застегнул пиджак.

— И вот последнее, Астахов, — сказал Гринько. — Про ваш дом.

— Что?

— Я читал заключение Гуцу, — сказал эксперт. — Два очага, смесь из бака, как в Слободе. И знаете, что там ещё есть, на четвёртой странице, в разделе про обнаруженное на месте?

— Что?

— «Обнаружены следы механического воздействия на оконной раме кухни изнутри помещения», — процитировал Гринько. — «Рама выломана с внутренней стороны, характер повреждений не соответствует действиям пострадавшей, находившейся в состоянии, исключающем целенаправленные усилия».

Он снял очки.

— Гуцу это написал и сам испугался, — сказал он. — Он мне звонил и спрашивал, можно ли эту фразу убрать.

— И что вы сказали?

— Я сказал: нельзя, — сказал Гринько. — Я сказал: пиши что видишь, а объяснять будет кто-нибудь другой.

Он усмехнулся.

— Так что у вас теперь есть седьмая коробка, — сказал он. — И она уже не моя.

К Ильчукам он заехал двадцатого декабря, через восемь дней после пожара, на костыле, с рукой в ссадинах.

Марина открыла, посмотрела на него и молча ушла на кухню ставить чайник.

Ксюша была дома — зимняя сессия.

— Вы горели? — сказала она с порога.

— Дом горел. Я нет.

— У вас бровь опалённая.

— Это я в подвал лазил.

Ксюша посмотрела на него внимательно и вдруг сказала:

— Вы держитесь.

И ушла к себе, и это было, наверное, самое взрослое, что она сказала ему за четыре года.

Ильчук пришёл с работы в семь, увидел его и сел напротив.

— Дом деда, — сказал он.

— Дом деда.

— Совсем?

— На две трети, — сказал Астахов. — Подвал цел, книга цела.

Ильчук покрутил в пальцах отвёртку, которую принёс с собой из прихожей неизвестно зачем.

— Михаил Сергеевич, — сказал он. — Я вам сейчас скажу вещь, и вы, может быть, обидитесь.

— Говорите.

— Я рад, — сказал Ильчук.

Астахов поднял голову.

— Не тому, что сгорело, — сказал Ильчук. — И не тому, что вы едва не потеряли женщину.

— А чему?

— Тому, что оно теперь в гараже, — сказал он.

Он положил отвёртку.

— Вы четыре года ездили в тот дом дважды в неделю, — сказал Ильчук. — Вы туда ездили как в церковь. Там у вас лежало девятьсот лет, и вы каждый раз спускались по кирпичной лестнице и садились в кресло деда.