Книга В одну точку, страница 12 – Александр Фрост

— Ну а как же не кормить, — сказала она наконец. — Он же в доме жил.

Кожухарь принял его двадцать третьего декабря.

— Дом ваш сожгли, — сказал он.

— Сожгли.

— Гуцу сделал заключение, я его читал, — сказал следователь. — Два очага, смесь из бака. По серии Карпеца проходило двенадцать эпизодов, все с той же смесью, и всё это опубликовано в «Вестнике» в апреле.

— Значит, подражание.

— Значит, подражание, — сказал Кожухарь. — И я вам скажу как следователь: это отличная новость.

Астахов поднял бровь.

— Объясните.

— Он оставил вещество, — сказал Кожухарь. — Пусть смесь, пусть распространённая. Но она оставлена, зафиксирована и изъята.

Он поднял палец.

— Пятьдесят четыре года, Михаил Сергеевич, — сказал он. — Пятьдесят четыре года этот человек не оставлял ничего. Ни одной экспертизы, ни одного вещества, ни одного трупа с механизмом. А тут — канистра.

— Он не сам её вёз, — сказал Астахов. — Ему семьдесят девять.

— Значит, он её где-то взял, — сказал Кожухарь. — Значит, он сливал бак. Значит, у него есть доступ к машине, или он ходил к кому-то, или покупал.

Он придвинул бланк.

— Вот с этим я и буду работать, — сказал он. — Не с вашей большой историей. С канистрой.

Он посмотрел на Астахова поверх бумаг.

— И вот теперь то, зачем я вас звал, — сказал он. — Я вам в позапрошлом декабре сказал: найдите сначала, потом придёте ко мне.

— Сказали.

— Вы нашли, — сказал Кожухарь. — Фамилия, адрес, возраст, банкомат за два дня до смерти женщины, две её тетради на его столе.

— Этого мало.

— Этого катастрофически мало для суда, — сказал следователь. — И этого достаточно для меня.

Он сложил руки.

— Я его беру, — сказал Кожухарь.

Астахов молчал.

— По подделке документа, — сказал следователь. — По одному эпизоду: квартира на Стеклова оформлялась и оплачивалась по паспорту покойной шесть лет, и я докажу, что он к этому причастен, потому что он там был двадцать четвёртого ноября и снял деньги в соседнем доме.

— Ему семьдесят девять лет.

— Ему семьдесят девять лет, и он получит условно, — сказал Кожухарь. — И это будет самое ничтожное дело в моей карьере.

Он посмотрел Астахову в лицо.

— Но у него появится процессуальный статус, — сказал он. — Отпечатки в базе. Фотография. Подписка о невыезде. Он перестанет быть человеком, которого нет.

Он помолчал.

— И вот тогда, — сказал Кожухарь, — если через год где-нибудь в области снова умрёт обыкновенной смертью необыкновенный человек, у следствия будет с чем сравнивать.

Гринько уходил двадцать шестого декабря.

Он не хотел пьянки и получил её в минимальном виде: в его кабинете, между шкафом и календарём, собрались семеро — трое экспертов, Зинаида Марковна, Лида Ковач, Астахов и Найдёнов, которому в этот день отдали ключи.

Пили чай.

Гринько сказал одну фразу — «тридцать три года, и все заключения на месте», — и на этом счёл церемонию завершённой.

Астахова он попросил остаться.

Когда все вышли, он открыл шкаф.

Коробок было шесть: пять картонных, одна пластиковая.

— Семьсот шестьдесят четыре листа, — сказал он. — Я в ноябре доописал.

Он поставил их на стол одну за другой.

— Опись сверху в каждой, — сказал Гринько. — Пронумеровано. По каждому листу указано: дата, номер моего заключения и одной строкой — что именно не сходится.