Книга Своею рукой, страница 12 – Александр Фрост

Ветлицкая умерла в апреле позапрошлого года, за два дня до того, как собиралась ему позвонить.

Никодимыч умер в сентябре прошлого.

Гнатюк Семён Петрович не дошёл до него полтора километра.

А Настя ехала по Северному мосту в двадцать три сорок, в дождь, через сутки после того, как сказала чужой женщине на кухне: их надо собрать.

Через неделю он приехал снова, с папкой.

— Значит, так, — сказал Шмелёв. — Бережные. Я взял всё, до чего дотянулся: загс, паспортные, пенсионный, кадастр, медицина, суды.

— Сколько?

— По области — сто девять человек с такой фамилией, — сказал Шмелёв. — Из них в Ключах и Заозёрском районе — двадцать два.

— Мужчины около восьмидесяти?

— Четверо, — сказал Шмелёв. — И вот с ними интересно.

Он разложил листы.

— Первый: Бережной Иван Кузьмич, восемьдесят один год, живёт в Заозёрье, лежачий с двадцать первого года, инвалид первой группы. Отпадает.

— Второй?

— Бережной Пётр Саввич, семьдесят восемь, Ключи. Работает сторожем на лодочной станции. Женат сорок лет, четверо внуков, вся жизнь на виду.

— Третий?

— Бережной Тарас Игнатьевич, семьдесят девять, — сказал Шмелёв. — И вот тут я споткнулся.

— Почему?

— Потому что он есть и его нет, — сказал Шмелёв. — Прописан в Ключах, дом на Луговой. Паспорт менян в двадцать первом. Пенсию получает на карту, каждый месяц, исправно.

— И?

— И всё, — сказал Шмелёв. — Ни одного визита к врачу за пятнадцать лет. Ни одной покупки по карте, кроме снятия наличных раз в месяц в одном и том же банкомате. Ни телефона, ни машины, ни штрафа, ни судебного дела.

Он посмотрел на Астахова.

— Мишань, — сказал он. — Он тратит пенсию наличными и не оставляет ни одного следа. В две тысячи двадцать пятом году это надо уметь.

— А четвёртый?

— Четвёртый умер в марте, — сказал Шмелёв. — Бережной Семён Игнатьевич, восемьдесят два. Родной брат третьего.

Астахов поднял голову.

— От чего?

— От старости, — сказал Шмелёв. — Дома, в Ключах. Справка от участкового терапевта, вскрытия не было.

Он собрал листы.

— И вот тебе, кстати, вопрос, который мне не даёт покоя, — сказал он. — Похороны оформлял кто?

— Кто?

— Брат, — сказал Шмелёв. — Тарас Игнатьевич. Лично, в конторе, наличными.

Он захлопнул папку.

— То есть человек, который пятнадцать лет не появляется нигде, — сказал он, — в марте пришёл в контору и оформил брата.

В бане на Заводской его выслушали в конце октября.

Астахов приехал на костылях, и Пашка довёл его до предбанника, и Симоненко поставила ему табурет под ногу, чем немедленно вызвала у Ефима Кузьмича одобрительное хмыканье.

Их было шестеро.

Он рассказал не всё.

Он рассказал, что в области, вероятно, живёт человек, который последние полвека убирает видящих. Что он не Инквизитор и не тварь. Что он из старого рода и делает это по убеждению.

Он не сказал, что этот человек, скорее всего, убил его сестру.

Ефим Кузьмич выслушал и кивнул.

— Знаем, — сказал он.

Астахов повернул голову.

— Что вы знаете?

— Что такие бывают, — сказал слесарь. — У нас про них говорят, только редко и не при всех.

— Что говорят?

— Что раз в поколение кто-то из ваших сходит с ума на порядке, — сказал Ефим Кузьмич. — И начинает подчищать своих. Это, товарищ майор, у нас не тайна. Это у вас тайна.

Стельмах, сидевший у стены, шевельнулся.

— В шестьдесят восьмом году, — сказал он, — в Заозёрье умер человек, к которому я ходил четыре года.