Книга Неправильное лицо, страница 12 – Александр Фрост

— И?

— И ни одного из них ты не подпускаешь дальше, чем на шаг, — сказал Шмелёв. — Ты им всем что-то даёшь и ничего не берёшь. Ты у брата ключ сделал, а сам к нему домой ни разу не заходил. Я проверял, кстати. Ты у него не был ни разу.

Астахов молчал.

— Я четыре года смотрю, как ты это тащишь, — сказал Шмелёв. — И я четыре года думал, что ты нас бережёшь. Ты и говорил так: «я тебя берегу».

— Говорил.

— Так вот, я в этом году понял, что это не так, — сказал Шмелёв. — Тебе просто не с кем делить. Не потому, что нельзя. Потому, что ты не умеешь.

Он выдохнул.

— И вот теперь мой вопрос, — сказал он. — Ты один, потому что так надо? Или потому что так вышло?

Астахов сидел, положив руки на руль.

За окном был июль, и рынок гудел за забором, и торговец у ворот кричал про клубнику.

— Так надо, — сказал он.

— Кто сказал?

— Это написано, — сказал Астахов.

Шмелёв повернулся всем корпусом.

— Где?

— В книге, — сказал Астахов. — В той, что у меня в подвале, про которую ты думаешь, что я не догадываюсь, что ты про неё догадываешься.

Шмелёв не улыбнулся.

— Прочитай мне, — сказал он.

— Костя.

— Не пересказывай, — сказал Шмелёв. — Прочитай дословно. Одну строчку. Ты её наизусть знаешь, я по лицу вижу.

Астахов помолчал.

— «Доколе один — безвреден и полезен, — сказал он. — Как соберёт вокруг себя — истреблять, не откладывая, своею рукой и прежде чужой».

В машине стало очень тихо.

Шмелёв смотрел в лобовое стекло секунд десять.

— Кто это написал? — сказал он.

— Мои, — сказал Астахов. — Лет двести назад.

— Про кого?

— Про себя.

Шмелёв медленно кивнул.

— Мишань, — сказал он. — Я тебе сейчас скажу одну вещь как человек, который двенадцать лет читает чужие показания.

— Скажи.

— Это писал не мудрец, — сказал Шмелёв. — Это писал перепуганный.

Симоненко видела её первой — из окна кухни — и вышла на крыльцо, вытирая руки.

— Вам кого? — сказала она.

— Михаила Сергеевича, — сказала Ольга Тимофеевна.

— Его нет.

— Он будет через двадцать минут, — сказала женщина. — Я подожду тут, не беспокойтесь.

Симоненко посмотрела на неё внимательно.

Она потом рассказывала Астахову, что смотрела на неё «всё это время, не отрываясь, минут двадцать, потому что она мне не понравилась».

И что через двадцать минут, когда подъехала машина, банщица поймала себя на том, что не смогла бы сказать, во что гостья одета.

Астахов вышел из машины и остановился в трёх шагах от калитки.

— Двадцать восьмое июня, — сказал он. — Вы обещали не скоро.

— Прошло семь месяцев, — сказала Ольга Тимофеевна. — Это и есть «не скоро».

Она посмотрела мимо него, на дом.

— У вас живут, — сказала она. — Женщина. И жилец в сенях.

— Живут.

— И брат ходит по субботам.

— Ходит.

— И ещё мальчик из автосалона, — сказала она. — Двадцать девять лет, спаниель, четвёртый этаж на Кедрина. Вы его увезли в Ключи в ночь на двадцать пятое.

Астахов не пошевелился.

— Откуда вы знаете?

— Оттуда же, откуда всё остальное, — сказала Ольга Тимофеевна. — Я смотрю тридцать лет.

Она поправила сумку.

— Три насечки на столбе у четвёртого подъезда поставила я, — сказала она.

В Слободе было тихо, воскресный полдень, где-то стучали молотком.

— Зачем? — сказал Астахов.

— Чтобы вы его увезли, — сказала она.