Книга Тот, кто обещает, страница 15 – Александр Фрост

— Всё, — сказал он. — Работай.

— Спасибо.

— Не за что. — Гурьев подождал, пока Астахов уберёт корочку, и добавил: — Дом продай.

Астахов поднял голову.

— Валерий Тимофеевич.

— Я тебе как человек говорю, — сказал Гурьев. — Не как начальник, я тебе такого приказать не могу. Продай ты его. Или сдай. Или сожги, я не знаю. Тебе в этом доме второй раз за год ставят на калитку метки, а теперь ещё и трупы кладут.

— Второй раз?

Гурьев посмотрел на него.

— Ты думаешь, я в ноябре прошлого года не читал рапорт участкового по Слободе? — сказал он. — Там про порчу имущества на трёх домах. Три насечки на столбе калитки, дом двенадцать по Тополиной. Радченко тогда сам съездил и написал.

Астахов молчал.

— Я тебя не спрашиваю, что это значит, — сказал Гурьев. — Я тебе говорю: продай дом.

— Не продам.

— Знаю, — сказал Гурьев. — Иди работай.

Шмелёв вышел на службу восемнадцатого ноября, с палкой, и обставил это так, что об этом говорили в отделе три дня.

Он приехал к восьми, поднялся по лестнице пешком, отказавшись от помощи стажёра Вити с таким выражением лица, что Витя ещё неделю боялся к нему подходить, и вошёл в кабинет двести шесть с палкой наперевес.

— Так, — сказал он, оглядываясь. — Что тут без меня? Кондиционер починили?

— Нет.

— А батареи?

— Топят.

— Ну хоть что-то. — Он повесил куртку и сел за свой стол. — Мишань, я тебе сразу говорю: три месяца я на выезды не хожу, врач запретил. Я сижу, я бумажный человек, я теперь как Гурьев, только без кабинета.

Он открыл ящик стола и обнаружил там свой вентилятор.

— О, — сказал он. — А кто его убрал?

— Я. Октябрь.

— Логично, — согласился Шмелёв и убрал обратно.

Полдня он вникал.

К обеду он знал по делу Изотовой всё, что можно было знать по бумагам, и половину того, что в бумаги не попало.

— Значит, ей ничего не обещали, — сказал он.

— Ничего.

— Мишань, я двенадцать лет ловлю людей, и я тебе скажу так: это самое поганое из всего, что я про эту историю слышал. — Он потёр колено. — Потому что если бы ей пообещали, я бы понял: манипуляция, обещание, корысть. А тут человек написал: «я не знаю, вернётся ли что-нибудь». И она пошла с молотком.

— Она пошла, потому что ей сказали, что она не сумасшедшая.

— Вот именно, — сказал Шмелёв. — И вот это, брат, работает на любом. На мне бы сработало.

Он поднял голову.

— Я серьёзно, — сказал он. — Если бы мне полтора месяца назад, когда я лежал в реанимации, кто-нибудь прислал письмо и объяснил всё, что со мной было в том переходе, — я бы это письмо перечитал двести раз. И написал бы ответ.

Астахов молчал.

— Я к чему, — сказал Шмелёв. — Я к тому, что мне до сих пор никто ничего не объяснил, и я сам просил не объяснять, и я про это не жалею. Но ты имей в виду: я в этой очереди стою. И полгорода в ней стоит, просто они пока не знают.

Он придвинул к себе папку.

— Ладно. Работаем. Что у нас есть на писателя?

— Ничего.

— Не «ничего», — сказал Шмелёв. — У нас есть три вещи, и я их выписал, пока ты ходил обедать. Первое: он в городе не первый год. Второе: он знает такое, что можно узнать только вблизи, — телефонный разговор Сомова с сестрой, например.

— И третье?

— Третье мне не нравится больше всего, — сказал Шмелёв. — Он пишет письма только тем, у кого недавно умер близкий. Крайнов — жена, декабрь. Сомов — брат, март. Изотова — муж, февраль.