Книга Тот, кто вернулся, страница 19 – Александр Фрост

Она была тёплая.

Она была тёплая всю зиму, и он два месяца думал, что это метка.

Оказалось — это единственное, что стоит между ним и той бумагой, которую в апреле прошлого года подшили в отказной материал по факту дорожно-транспортного происшествия на Северном мосту.

Уголовное дело в отношении Дороша Артёма Руслановича направили прокурору двадцать седьмого февраля.

Обвинение: причинение смерти в ходе конфликта, возникшего на почве личных неприязненных отношений, связанных с ранее имевшимися долговыми обязательствами потерпевшего.

Собственно, всё было доказано.

Дважды выезжал в промзону — билинг подтверждает. Орудие изъято из его автомобиля. Признательные показания даны в присутствии адвоката и подтверждены на месте. Экспертиза совпадает по форме раневого канала. Мотив — деньги.

Единственное, что в деле не сходилось, было имя потерпевшего.

Ильчук Сергей Павлович, сорок один год, проживающий по адресу улица Крамского, 18, квартира 62, был жив, работал в первую смену и в прошлую пятницу получил премию к празднику.

— Астахов, — сказал Гурьев. — Мне это надо закрыть.

— Знаю.

— Ты понимаешь, что у меня в деле труп с фамилией живого человека?

— Понимаю.

— И что мне писать?

Астахов положил на стол справку.

— Пишем так, — сказал он. — Потерпевший — неустановленное лицо. Личность не установлена. При нём обнаружены документы на имя гражданина Ильчука С. П., которые, по заявлению последнего, были утрачены в декабре вместе с ключами. Соответствующее заявление Ильчук написал вчера, я его приобщил.

— А дактилоскопия?

— Дактилоскопия — это отдельная строка, — сказал Астахов. — Совпадение с дактилокартой Ильчука есть. Я направил запрос в экспертно-криминалистический центр о возможной ошибке при первичном дактилоскопировании в две тысячи девятнадцатом году, потому что режимный цех оформлял двести человек за три дня.

Гурьев смотрел на него исподлобья.

— И тебе ответят, что ошибка возможна.

— Ответят, — сказал Астахов. — Она правда возможна.

— И это ложь.

— Это не ложь, — сказал Астахов. — Это единственное, что я могу написать в бумаге, не написав того, чего в бумаге быть не может.

Гурьев долго молчал.

— Дорош от этого не выиграет? — спросил он.

— Нет. Он убил человека. Кто был этот человек, для его статьи значения не имеет.

— А для семьи? — Гурьев смотрел на него в упор. — Хоронить-то кому?

— Я оформлю как невостребованное, — сказал Астахов. — И займусь этим сам.

Гурьев подписал.

Уже у двери он сказал:

— Астахов. В октябре ты мне сказал: он был не один. Помнишь?

— Помню.

— Я тогда спросил, есть ли у тебя хоть что-нибудь, и ты сказал «нет». — Гурьев положил ручку. — Я тебя сейчас не спрашиваю. Я тебе говорю: когда у тебя будет — приходи. Я тебе не поверю, но я тебя выслушаю. Это, извини, всё, что я умею.

Похороны были третьего марта, на Северном кладбище, в дальнем секторе, где хоронят тех, за кем никто не пришёл.

Пришли четверо: Астахов, Шмелёв, Радченко и Пал Палыч, дворник из Заречного парка, которому Астахов позвонил сам, не очень понимая зачем, и который приехал на двух автобусах и привёз еловый лапник.

— А чего вы меня-то позвали? — спросил Пал Палыч.

— Потому что вы придёте, — сказал Астахов.

Табличку сделали с номером и датой.

Шмелёв стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на мёрзлую землю.