Книга Тот, кто вернулся, страница 18 – Александр Фрост

— Я не знала, — сказала она наконец. — Клянусь тебе, я не знала. Она мне не сказала.

— Пашка говорит, она нашла её в марте.

— В марте. — Мать повторила это слово так, будто пробовала его на зуб. — В марте она приехала ко мне и мы поругались. Двадцать девятого. Я ей сказала: закрой глаза и живи.

Она встала, отошла к раковине и стояла спиной, положив руки на край.

— Она пришла ко мне с этим, — сказала Нина Егоровна. — Она пришла ко мне сказать, что у неё в кармане медь, и что её позовут, и что она не знает, как ответить. А я не дала ей договорить. Я начала про то, что она себя накручивает.

В кухне капало из крана. За стеной у соседей работал телевизор.

— Мам.

— Не надо, — сказала она.

— Мам, ты не могла знать.

— Могла, — сказала Нина Егоровна ровно. — Я двадцать восемь лет отворачивалась, Миша, и я в этом хороша. Я так хорошо это умею, что отвернулась от родной дочери, когда она стояла в этой прихожей и ждала, чтобы я спросила.

Она вытерла руки полотенцем — сухие руки, тщательно, обеими сторонами.

— Иди домой, — сказала она. — И поищи у неё в вещах. Ты их так и не разобрал, я знаю.

Коробки стояли в маленькой комнате, вдоль стены, шесть штук, и на них с апреля лежала пыль ровным серым слоем, как лежит только на том, к чему не прикасаются.

Астахов вскрыл первую в час ночи.

Книги. Тетради с конспектами. Кружка с отбитой ручкой, которую надо было выбросить ещё в институте. Фен. Провода.

Во второй — одежда, сложенная матерью так, как складывают, когда руки делают, а голова нет: аккуратно и не по размеру, свитер поверх летнего платья.

В третьей — обувь.

В четвёртой он нашёл сумку.

Ту самую, серую, которую ему отдали в апреле вместе со связкой ключей, и которую он тогда открыл один раз, увидел кошелёк и пудреницу и закрыл.

Он вытряхнул её на пол.

Кошелёк. Помада. Пудреница. Блистер таблеток от головы. Наушники, замотанные в узел. Три чека. Ключница.

Монеты не было.

Он проверил кошелёк — все отделения, включая то, что на молнии. Пятьдесят рублей мелочью, банковская карта, дисконтная карта аптеки, фотография, где им обоим по двенадцать и восемь.

Монеты не было.

Астахов сел на пол среди Настиных вещей и просидел так, наверное, минут двадцать.

Потом он подвинул к себе пятую коробку.

В ней лежало то, что мать называла «с работы»: Настя работала в проектном бюро на Кедрина, и коллеги собрали её стол в картонку — степлер, рамка с фотографией, кактус в горшке, засохший ещё летом, чайная пара, коробка с чаем.

Он открыл коробку с чаем.

Внутри, под пакетиками, лежал сложенный вчетверо тетрадный лист.

Астахов развернул его.

Настин почерк, тот самый, с завитком на «д», торопливый, писано явно на коленке:

«Если это читает кто-то из наших — я не отказалась. Я вернула её в руки, как положено, 9 апреля, у Северного моста. Он взял и сказал, что это честно.

Мам, если это ты — прости. Мишка, если это ты — не выбрасывай свою, а то будет как со мной. Сначала поговори.»

Астахов держал лист двумя руками и читал его пять раз подряд.

Девятого апреля она вернула медь.

Одиннадцатого апреля её машина ушла с моста.

И между этими двумя днями лежали ровно двое суток, за которые кто-то посчитал разговор оконченным.

Он поднял голову и посмотрел на часы. Было половина третьего ночи.

Потом он достал из кармана свою монету, положил её на ладонь и долго на неё смотрел.