Онлайн книга «Ночной провожатый»
|
Астахов сел на скрипучий стул и оглядел вторую комнату ещё раз. Полки, полки, окно, полки. Между двумя стеллажами — простенок, оклеенный обоями, шириной метра полтора. Ничего. Он встал и приложил ладонь к простенку. Обои были наклеены прямо на побелку, а побелка — на кирпич. Астахов постучал. Звук был глухой у пола и чуть выше — и вдруг, на уровне груди, изменился. Он отодвинул левый стеллаж, ободрав руку, и увидел то, что видно только если отодвинуть: вертикальный шов в обоях, ровный, аккуратный, и в нём — щель шириной с монету. Дверца была там же, где ей и полагалось быть, если бы кто-то сто лет назад заложил печь и оставил её чело. Астахов вставил ключ из Настиной связки. Ключ вошёл до половины и встал. Он подождал, повернул чуть-чуть влево, потом надавил — и замок пошёл, тяжело, с тем звуком, с каким проворачивается механизм, который делали, когда железо ещё берегли. За дверцей была не печь. Была лестница вниз, кирпичная, узкая, и снизу тянуло сухим холодом. Подвал под домом на Тополиной, 12 был больше самого дома. Астахов понял это, когда прошёл по нему двадцать шагов и упёрся не в стену, а в поворот. Свод был кирпичный, старой кладки, и на своде висели три лампы — обычные, на проводе, и провод был новым. Он щёлкнул выключателем у лестницы. Лампы загорелись. Вдоль стен, от пола до свода, стояли стеллажи. Книги. Не собрания сочинений — книги в кожаных и полотняных переплётах, разного роста, некоторые с завязками. Папки. Картонные коробки, подписанные от руки. Толстые тетради в клеёнке, стопками, перевязанные бечёвкой. На одной из полок — деревянный ящик с отделениями, в отделениях аккуратно, по размеру, лежало железо: гвозди, лезвия, что-то похожее на грузила. Астахов стоял и не двигался, наверное, минуту. Потом он подошёл к ближайшей стопке тетрадей и снял верхнюю. Клеёнчатая обложка. На первой странице, чернилами: «Астахов Егор Кузьмич. Тетрадь одиннадцатая. Начата в апреле». Он открыл наугад. «12 мая. Заявка от Курочкиной с Литейной: сосед, дескать, по ночам ходит и стены слушает. Ходил. Смотрел. Сосед — обычный человек, ходит и слушает стены, потому что дурак и ревнивый. Дела нет. 19 мая. Ключи. У воды в Ключах опять сидит, вторую весну. Не трогать. Она никого не берёт, ей нужен покой и лягушки. Записать в книгу как безопасную, третий раз записываю, а внуки всё равно потом полезут. 3 июня. Заречье, роща. Проверил. Тихая на месте, спит. Липы стоят, ключ бежит. Пока стоят липы — она смирная. Особо: если тронут корни, тихая пойдёт брать полной мерой, и вины на ней не будет. Смотреть за парком раз в два года.» Астахов очень медленно сел на ящик. Он перечитал абзац четыре раза. Потом он встал и пошёл вдоль стеллажей, читая корешки, и на третьем стеллаже нашёл то, что искал, потому что оно было самым большим и самым старым: том в потемневшей коже, лежащий отдельно, на наклонной подставке, как лежат в читальных залах словари. На переплёте была тиснёная надпись, полустёртая: «Книга родов и обличий». Он открыл. Страницы были разного возраста. Первые — плотные, желтоватые, писанные так, что читалось с трудом. Дальше почерк менялся раз десять. Ближе к концу шли листы, вклеенные явно в прошлом веке, с машинописью и с фотографиями, приклеенными уголками. |