Книга Код мессии, страница 19 – Майкл Корди

Потом Джасмин внимательно выслушала, что сказал металлический голос, и лишь покачала головой. Она гордилась своими достижениями. Но в момент, когда бездушный предсказатель пророчил смерть ее крестной дочери, она ощущала едва ли не стыд за то, в создании чего принимала участие.

Тот же день. Лондон

— Я — Немезида.^[9] И пусть мой меч справедливости пребудет остер…

Лезвие бритвы с шелестящим шорохом прошлось по черепу.

— И пусть моя броня праведности пребудет неуязвимой…

Шорох.

— И пусть мой щит веры пребудет крепок.

Опасная бритва скользила по колючей щетине, снимая белую мыльную пену и оставляя за собой полоску гладкой кожи, совершенно лишенной волос. При каждом новом взмахе бритвы Мария Бенарьяк произносила одну строку из своей трехстрочной мантры.

— Я — Немезида. И пусть мой меч справедливости пребудет остер, — повторила она, продолжая свой обычный ритуал.

Когда кожа на голове была вся выбрита и стала гладкой, она протерла запотевшее зеркало ванной, чтобы полюбоваться на свою работу. Из зеркала на нее строго и пристально смотрели ее собственные глаза — один голубой, другой карий. Глаза были единственным, что пластическая операция оказалась не в силах изменить. Чуть повернув голову, она увидела маленькие, десятилетней давности шрамы за ушами — с момента их появления ее когда-то прекрасное — слишком прекрасное! — лицо стало не таким красивым, не таким заметным.

Мария положила бритву на раковину, рядом с тюбиками театрального грима. Ее пальцы на секунду задержались на лезвии, борясь с искушением. Но, глянув вниз, на свежие шрамы, пересекавшие ее правое бедро, она решила пока с этим подождать.

Развернувшись, она, по-прежнему совершенно голая, вышла из маленькой ванной и оказалась в большой комнате — единственной комнате ее квартиры, где хранилось все, чем она владела. Наслаждаясь ощущением прохлады, исходящей от полированного деревянного пола под ногами, она выглянула в огромное, шести футов в ширину, окно. В сотне футов внизу текла Темза, серая и холодная. Она прошла в дальний угол огромной комнаты — дом был перестроен из бывшего склада — и остановилась под гимнастическими кольцами, свисавшими с открытых балок высоко вверху.

Подпрыгнув, она ухватилась сильными пальцами за кольца. Тренированные руки напряглись, принимая на себя вес тела, поднимая его все выше от пола, пока поясница не оказалась вровень с ладонями. Локтевые суставы словно защелкнулись, и руки замерли в таком положении. Она вытянула ноги перед собой, чтобы они образовали четкий прямой угол с обнаженным напрягшимся животом.

— Раз… два… три… — считала она, упершись взглядом в одну точку на стене напротив. Она ни на секунду не останавливалась передохнуть, продолжая свои упражнения. — Пятнадцать… шестнадцать… семнадцать…

При каждом счете единственными видимыми следами ее усилий были маленькие струйки пота, стекавшие по ее скульптурной спине, и почти незаметное подрагивание рук.

— …Сорок восемь… сорок девять… пятьдесят.

В конце она позволила себе победоносно улыбнуться, выпустив кольца. Подтянув ноги для соскока, она кошкой приземлилась на полированный пол. И, почти не задерживаясь, проследовала к высокому, в полный рост, зеркалу, чтобы обозреть в нем свое обнаженное тело.

Она тщательно изучала собственное отражение — высокая фигура, гладко выбритая голова, необычно широкие плечи, мощные руки, тонкая талия, мальчишеские бедра и длинные стройные ноги. В ее взгляде не было никакого тщеславия — только оценивающая объективность, словно она проверяла состояние ценного инструмента или оружия. Нынешняя утренняя проверка ничем не отличалась от обычных, проводимых ежедневно, и сегодня, как и в большинстве случаев, она была вполне удовлетворена увиденным. В тридцать пять лет на ее теле не было ни единой унции жира, а мышцы оставались такими же сильными. Единственными недостатками на этом теле были шрамы: почти незаметные за ушами, крестообразный шрам на правом локте, крестообразные на правом бедре — эти раны она наносила себе сама, и еще два, формой напоминающие якорь, под каждым соском — на месте ее некогда полных грудей, которые были удалены, а оставшиеся небольшие, как у гермафродита, возвышения уже не затрудняли движений и не привлекали ненужных взглядов.