Книга Рассказы, страница 494 – Ричард Мэтисон

— А в том пузырьке был афродизиак, верно?

— Да, — ответила Лорис, — мне было необходимо забыть себя. Если бы я этого не сделала, внутренние запреты помешали бы мне выполнить все необходимое.

— А что произошло с Питером? — спросил Дженнингс.

— Вы имеете в виду его внезапное стремление ко мне? — спросила Лорис. — Ну, это было минутным помрачением. Боль вдруг покинула его, но сознание вернулось еще не вполне, он был слегка не в себе. Меня желало животное, а не человек. Вы и сами это заметили, потому и приказали ему вспомнить о том, что он человек. Тогда он пришел в себя.

— Да, но в человеке есть это животное, — мрачно проговорил Дженнингс.

— Да, в человеке всегда живет зверь, которого надо укрощать, — сказала доктор Хауэлл. — Страшно, что люди иногда забывают о том, что они люди.

Минуту спустя Дженнингс припарковал машину возле дома, в котором жила доктор Хауэлл. Ему хотелось еще поговорить с ней.

— Я думаю о том, от чего вам сегодня пришлось избавить Питера и избавиться самой.

— Думаю, что мы избавились от этого навсегда, — сказала Лорис. — Не за себя… — Она мило улыбнулась, — «Не за себя я молюсь, а за мой…» — продекламировала она. — Вам знакомы эти строки?

— Боюсь, что нет.

Он послушал, как Лорис прочла ему все четверостишие. Потом, заметив, что он тоже собирается выходить из машины, она удержала его и сказала:

— Пожалуйста, не нужно! Я уже прекрасно себя чувствую.

Распахнув дверцу, девушка вышла на улицу. Они посмотрели друг на друга. Затем Дженнингс высунулся из машины, пожал ей руку и сказал:

— Доброй ночи, моя дорогая.

Лорис Хауэлл снова улыбнулась:

— Доброй ночи, доктор.

Она закрыла дверцу и повернулась, чтобы уйти. Дженнингс смотрел, как она идет по дорожке к своему многоквартирному дому. Потом он завел машину, развернулся и поехал на Седьмую авеню. Всю дорогу он вспоминал стихи Кунти Куллен, которые прочитала ему Лорис:

Пальцы Дженнингса крепко вцепились в руль.

— Не сходи с ума, ты же человек! — сказал он себе. — Ты же человек.

Перевод: В. Рыбакова

В четверг утром, когда он уже выходил из дома, Аделина спросила его:

— И что, я по-прежнему кажусь тебе кислой на вкус?

Норман взглянул на нее с упреком.

— Ну так как?

Он обхватил ее обеими руками за талию и впился губами в шею.

— Нет, скажи же мне, — настаивала Аделина.

Норман виновато потупился.

— Неужели ты не можешь забыть? — спросил он.

— Но ты же так сказал, дорогой. Да еще и в нашу первую годовщину!

Он прижался щекой к ее щеке.

— Да, я так сказал, — пробормотал он. — Но неужели мне отказано в праве совершать время от времени ошибки?

— Ты так и не ответил.

— Кислая ли ты на вкус? Ну конечно нет. — Он прижал ее к себе и вдохнул аромат ее волос. — Простила?

Она поцеловала его в кончик носа, улыбнулась, и он, уже в который раз, подумал, какое это счастье, что судьба наградила его такой чудесной женой. В начале второго года совместной жизни они вели себя как в медовый месяц.

Норман поцеловал ее в губы.

— Проклятье, — сказал он.

— Что случилось? Я снова кислая?

— Нет. — Он был в замешательстве. — Теперь я вообще не ощущаю никакого вкуса.