Книга Ложь за ложью, страница 55 – Софи Става

Мама Элли — Эллисон. Эллисон Макинтайр. Она и есть причина моих бед. Из-за нее я больше не воспитательница, из-за нее не работаю в детском саду, из-за нее мне пришлось вкалывать в дыре, где на рекомендации всем плевать. Это она добилась судебного запрета. Это она вломилась в спа-салон и разыграла из себя жертву. Хотя это у меня развалилась вся жизнь.

Детей у нее двое, оба рыжеволосые, в маму: Элли, которой было четыре, когда мы познакомились, и семилетний Бенджи. Муж Эллисон разъезжал по командировкам, и ей требовалась помощь после обеда, когда дети освобождались, а она еще была на работе. Сначала это случалось лишь изредка, в дни выездных встреч, иногда в пятницу или субботу, но вскоре стало регулярным — по понедельникам, когда Эллисон нужно было ехать на Манхэттен и она не успевала вернуться домой до семи, потом по средам и четвергам, а там и выходные добавились. Я бывала у них так часто, что стала почти членом семьи. Пока это все не закончилось.

Элли, наверное, все еще ходит в «Пересмешник». Она старше Харпер, поэтому они вряд ли в одной группе, но могут играть вместе на площадке с черным покрытием, на игровой территории. Вайолет и Эллисон наверняка видят друг друга, когда приводят и забирают детей. Может, даже здороваются или болтают, пока ждут дочерей. От этой мысли меня мутит.

Назвать имя Эллисон я не могу, ведь если Вайолет вдруг расскажет ей обо мне — всему конец. Я представляю, как это может выглядеть: взгляд Эллисон станет пустым и колючим, лицо — маской. Она начнет рассказывать Вайолет свою правду обо мне, которая не имеет ничего общего с реальностью. Ну, почти ничего. Не подумайте, что я не вижу в этом иронии.

И тут я вспоминаю: для Вайолет я — Кейтлин. И впервые испытываю не стыд, а жгучую благодарность к себе за то, что умею лгать.

— С тобой все хорошо? — спрашивает Вайолет.

Я лишь киваю, не в силах вымолвить ни слова.

И тут — звонок в дверь.

— О! Похоже, Харп! — восклицает Вайолет.

Вайолет выходит из кухни, и я опускаю лицо в ладони. Уверена: мой уход обсуждали. Все. Воспитатели, воспитанники, их семьи. Это тесное сообщество, одна из причин, почему мне так нравилось там работать: если заболевал ребенок или воспитатель, даже обычной простудой, то все подписывали самодельную открытку с пожеланием выздоровления; если в какой-то семье случалось ЧП, то группа мам отправляла помощниц по дому с готовыми блюдами. На День учителя нам дарили цветы, на дни рождения — изящные глазированные кексики. Но и сплетен хватало: то все дружно обсуждали чей-то развод, то обвинение кого-то из отцов в инсайдерской торговле. Так что и мой скандал наверняка стал темой для пересудов. Насколько жаркой — неизвестно. Не знаю, витают ли еще эти сплетни в воздухе по углам классных комнат, на устах родителей, когда они провожают и забирают детей.

Я могла бы спросить, если бы поддерживала связь хоть с кем-то. Но с тех пор как я ушла, я не общалась ни с одним из бывших коллег. Нас в штате было всего двенадцать, и лишь одна — Рэйчел, воспитательница пятилеток, с которой мы часто обедали, — позвонила мне после увольнения. Я не подняла трубку. Мне было слишком стыдно. Несколько недель спустя, когда меня накрыло одиночество, я попробовала перезвонить ей, но в этот раз трубку не взяла уже она. Я оставила голосовое сообщение, спросила, не хочет ли она встретиться на обед, потом отправила СМС, но ответа так и не дождалась. В последующие месяцы я пробовала связаться еще с несколькими воспитателями, но никто не перезвонил. Ни один из родителей тоже не написал, даже те, кто дарил мне корзинки с подарками в конце учебного года, или те, что со слезами обнимали меня, когда их ребенок переходил из моей группы в следующую. Я будто стала прокаженной: никто не хотел со мной контактировать.