Книга Криминалист 14, страница 10 – Алим Тыналин

Сразу видно что это изображение скорпиона: вытянутое тело, две клешни, хвост, загнутый вверх. Размах чуть больше двух дюймов. Края ожога ровные, глубина одинаковая по всему рисунку.

Клеймо. Нагретый металл, приложенный один раз к коже без смещения.

— Это прижизненный ожог? — спросил Локхарт.

— Да, — ответил ассистент. — Есть реакция тканей по краю. Минут за двадцать-тридцать до смерти, может, меньше.

Больше на теле ничего не нашли. Ни надписи, ни отметки мелом, ни бирки.

Я попросил перевернуть его.

Спина чистая. Гипостатические пятна на задней поверхности, он лежал на спине после смерти несколько часов, там, где его и нашли.

Ничего больше.

Мы вышли на улицу в начале двенадцатого, я минут пять простоял на тротуаре, пока запах не выветрился.

Дождь прошел. Над рекой висел смог, в Питтсбурге он в этом году держался еще всерьез.

Солнце давало сквозь него желтый, тусклый свет, как через закопченное стекло. С холма напротив, за мостом, ровной серой полосой шел дым от коксовых батарей.

Локхарт закурил и посмотрел на реку.

— Скажите одну вещь, — произнес он. — Без деталей, чтобы мне потом не переписывать протокол.

— Спрашивайте.

— На спине у него ничего нет. А должно быть?

Я подумал, как ответить, чтобы не соврать и не сказать лишнего.

— В двух предыдущих случаях, известных мне по закрытому делу, на одежде мелом писали слово. Одно слово, на латыни. Оно означало положение человека внутри иерархии.

— А тут ничего нет. И что это значит?

— Что у него такого положения не имелось, — сказал я. — Клеймо ставят всем жертвам. А надпись делают только тем, кто состоит в организации.

Локхарт стряхнул пепел.

— То есть он для них не свой.

— Он для них вообще не человек. — Я застегнул пиджак. — В этой системе тот, кого приносят в жертву это животное. Надпись делают своим, казненным по правилам. А Сеймуру просто вспороли грудь и собрали кровь.

Локхарт молчал некоторое время.

— Митчелл, — сказал он потом. — Я вам одно скажу, а вы примете к сведению. Я не сомневаюсь ни в одном вашем слове. Но если вы произнесете это в кабинете у Крамера, он вызовет психиатра.

— Я и не собираюсь это говорить.

— Хорошо. Что вам нужно?

— Телефон и час времени. Я не хочу ждать до завтра чтобы узнать насчет мастерской.

Мотель назывался «Парквей Инн» и стоял на выезде из города, у развязки, двухэтажная подкова из двенадцати номеров с пластиковой вывеской и автоматом льда под лестницей. Автомат работал с рывками, каждые минут двадцать по всей подкове разносился грохот высыпающегося льда.

Телефон-автомат висел в вестибюле, между стойкой и стеллажом с проспектами о зоопарке и наклонной железной дороге на гору Вашингтон. Женщина за стойкой смотрела маленький телевизор с выключенным звуком и не обращала на меня внимания.

Я разменял два доллара мелочью и стал складывать монеты столбиком на полке.

Номер «Кэпитал Антик» я сохранил в записной книжке. С тех пор я не звонил по нему ни разу.

Междугородный оператор соединил с Вашингтоном за минуту.

— «Кэпитал Антик», добрый день.

Голос я узнал сразу. Так же, как узнал бы его через десять лет: Гарольд Сим говорит негромко, с паузами, в конце фразы слегка поднимает тон, будто спрашивает.

— Мистер Сим, это Итан Митчелл. Федеральное бюро расследований. Мы разговаривали в январе.