Книга Путь пиона. Двадцать дней цветения, страница 63 – Ната Лакомка

— Шойо выполняет покаяние, — раздался громкий голос отца, и во дворе стало тихо.

Так тихо, что стало слышно, как где-то за воротами, на городской улице, лает собака.

Слуги с поклоном расступились, пропуская отца, и он подошёл ближе, заложив руки за спину и внимательно глядя на меня.

Я продолжала читать трактат, не сбившись ни на полслова.

— Что это значит, дорогой супруг? — спросила мама, дрогнувшим голосом. — Какое покаяние?! Моя дочь пострадала…

— Шойо ещё и моя дочь, — произнёс отец таким тоном, что матушка сразу примолкла и покорно опустила голову. — За то, что моя дочь помогла врагу, — продолжал отец медленно и громко, так, что все вокруг слышали, — за то, что усомнилась в правде, за то, что нарушила закон дочерней почтительности — за всё это она должна понести наказание. Я назначил ей двадцать дней воздержания в пище — чтобы очистилось тело, и двадцать дней чтения священного трактата под открытым небом — чтобы очистилась душа.

— Двадцать дней?! Не есть и стоять под открытым небом? Под солнцем и дождём? — матушка не удержалась и вскинула голову. — Не слишком ли вы строги, дорогой супруг!

Отец посмотрел на неё, но мама на этот раз не склонила голову.

— Сейчас даже нет свежих фруктов и ягод! — воскликнула матушка возмущённо. — Что она будет есть? Траву и сушёные корни? А зачем аралия?! Шойо поранит себе руки!

— Вы не противились, когда я назначил вам такое же наказание, дорогая супруга, — сказал отец сквозь зубы.

Впервые он говорил с матушкой так строго и официально.

И я запнулась на полуслове, когда услышала и поняла, что много лет назад, после нашего с сестрой рождения, матушка точно так же стояла с ветками аралии в руках, читая священные стихи.

— Вы сами знаете, что Шойо виновата, — чеканил слова отец. — И зная это, смеете вступаться за неё?

— Но двадцать дней!.. — простонала мама, молитвенно сложив руки. — Меня вы наказали всего лишь на шесть дней!

— Каково преступление, таково и наказание, — сказал отец. — В вашем проступке, дорогая супруга, была лишь жадность женщины. В проступке Шойо — бунт и мятеж. Если не хотите получить наказание за то же самое и встать рядом с ней — позаботьтесь о воспитании Ли Хуа. Чтобы она не совершила ошибок Шойо.

Отец пошёл прочь, а за ним, помедлив, направились мама и Ли Хуа. Остальные разошлись тоже. Я осталась одна.

День я простояла под палящим солнцем, а под вечер пошёл дождь. Первые капли я приняла, как благословение, и слизывала их языком с губ, потому что страшно хотелось пить. Но дождь не унимался, становился сильнее, и до захода солнца я успела промокнуть насквозь, хотя жажду так и не утолила. Волосы намокли и противно прилипли к лицу, но я ни на мгновение не прекращала чтение и продолжала стоять, сжимая колючие ветки аралии.

Мне казалось, что двор слегка покачивается, но скорее всего, покачивалась я сама.

Постепенно сумерки сменились темнотой, но дождь не прекращался. Сквозь его мутную пелену я смутно видела, как оранжевыми пятнами зажигаются фонари в городе и на стенах дворца. Закрыли ворота, и раздался удар колокола, обозначающий, что наступил час крысы.[1]

Горло у меня свело судорогой, я замолчала и упала на колени, роняя ветки.

Сразу же меня подхватили под локти, и я словно издалека услышала голос матушки. Она приказывала служанкам вести меня в комнату.