Книга Котёнок Котаева, страница 53 – Тиаверра

На последнем слове она краснеет до ключиц. Лифт в разговор не вмешивается, но присутствует между нами целиком.

— Завтра покажешь Наталье Андреевне все три переписки и сама выберешь, что оставляешь.

Гера поднимает на меня глаза.

— Я могу и без тебя с ней поговорить. Правда. Я просто сегодня почему-то не смогла написать при всех, но это не значит, что я совсем… что со мной теперь везде нужно ходить.

— Можешь. В прошлый раз ты именно это мне и сказала. Поэтому я сейчас стою здесь, а не ору в рабочий чат. Видишь, как охуенно быстро я обучаюсь.

Она смотрит внимательно, будто проверяет, нет ли за словами уже начатого группового звонка.

— И ты не пойдёшь разбираться за меня?

— Нет. Сначала пойдёшь ты. Если захочешь, чтобы я постоял рядом, позовёшь. Говорить за тебя всё равно не буду — я уже один раз получил по башке и, представь себе, даже запомнил за что.

Гера медленно кивает. Потом вспоминает, что стоит передо мной в коротких шортах, и берётся за край двери.

— Спасибо.

— Не благодари раньше времени. Мне сейчас приходится одновременно уважать твою самостоятельность и представлять, как я снова заставлю эти ноги разойтись. Очень тяжёлая внутренняя работа.

Дверь закрывается перед моим лицом быстро и с безупречной точностью.

Из-за неё через несколько секунд доносится приглушённое:

— Спокойной ночи, Коста.

Улыбаюсь.

— После такого пожелания она спокойной уже не будет, котёнок.

Ответа нет.

Зато внизу двери на мгновение появляется тень. Она всё ещё стоит с другой стороны.

Ухожу, пока способность уважать её границы окончательно не вступила в конфликт с тем, что у меня в штанах. Побеждаю я. Член, сука, требует пересчёта голосов, но в квартире сегодня один хозяин — и это не он.

На следующий день к обеду котёнок лишается еды.

Не всей сразу. Сначала забывает завтрак на нашей кухне. Потом оставляет нетронутый йогурт в холодильнике отделения. К половине второго сидит над контейнером с гречкой, держит вилку в руке и вместо первого нормального куска слушает Илью из хирургии.

Я вижу их через открытую дверь комнаты персонала, когда иду к себе после консультации. У меня в руках кофе, в голове пациент из реанимации и ни одной уважительной причины останавливаться.

Останавливаюсь.

Илья придвинул стул к её столу и улыбается с надеждой молодого красивого мужика, который ещё не знает, что напротив него женщина способна превратить простой отказ в пояснительную записку на две страницы. Он ей подходит гораздо лучше меня. Свободен, приличен, не устраивает на общей кухне утренние выставки чужих туфель и, вероятно, умеет приглашать на ужин без подробного плана того, чем закончится вечер.

Гера всё это тоже должна понимать.

Мне от понимания не легче ни на хер.

— Я могу сегодня заехать за вами после смены, — говорит Илья. — Или в другой день, когда вы не дежурите. Здесь рядом есть хорошее место.

Гера кладёт вилку. Краснеет, конечно. Она краснеет, когда мужчина придерживает дверь, когда медсестра хвалит её причёску и когда я просто оказываюсь ближе вытянутой руки. По её щекам вообще нельзя принимать решения — слишком отзывчивые.

Зато отвечает она сама.

— Спасибо. Вы очень милый, правда, но я… я не пойду. И не только сегодня. Простите, сейчас опять получится длиннее, чем нужно. Просто вы мне ничего плохого не сделали, и поэтому придумывать дежурство или занятость будет нечестно. Мне не нужен этот ужин. То есть ужин мне как раз нужен, я с утра не ела, но не… не с вами. Господи. Простите.