Книга Когда мы научимся летать, страница 27 – Геннадий Кумохин

Валерку хоронили посреди степи, потому, что он любил ее и здесь была его родина. Встречающиеся бабки торопливо крестились и спрашивали жадным шепотом:

— Кого везут-то?

— Парень один помер.

— Офицер?

— Да, нет, школьник еще. Давеча лодка на реке перевернулась, там много народу было, а нашли только этого с ребенком. Мальчишку-то откачали, а этот так и помер. Доктора говорят: сердце не выдержало.

— Господи, несчастье-то какое!

— А с лица-то он черный какой! Я думала старик.

— Молоденький, говорю, парнишка. Семнадцати еще не было.

Тяжело вздыхают старухи, а чья-то словоохотливая родственница тяжелой рысцой догоняет ушедшую колонну.

Слухи, слухи ползут по городку, страшные, почти нереальные. В это не хочется верить, но людей то нет — ищут.

— Шестеро в лодке из было, а ребятенок — седьмой.

— Таракан, Юрка, значит, лодку весной только купил, дюралевую с мотором.

Они на острове уху из стерлядей варили, день рождения у Таракана был. Ну, и перебрали, видно.

— Конечно, пьяные. Трезвые бы разве утонули?

— А ты пробовал реку ниже пристани переплыть? То-то же. Там и здоровому мужику солоно придется.

— Парень-то этот бросился с пристани спасать и, можно сказать, дважды против течения выплыл, да еще с ребенком на руках.

— Плыл да не доплыл, помер, ведь.

— Доплыл, тебе говорят. Мне Черкашин рассказывал. Они в тот день с Иваном Степанычем на даче были. Спускаются они к роднику, а он лежит. У самого берега. И мальчишка у него в руке. Начали они, когда их вытащили, мальчишку отцеплять. Да куда там. Вцепился как клещами. Все плечо у пацана синее.

— Сильный, видать, был парень. На одной руке реку переплыл и спас мальчонку.

— А себе жизнь не сохранил.

— Вот горе родителям…

Черная, черная степь перед глазами у матери, только один гроб красный, и там ее сын.

— Мама, ты знаешь, а я никогда не умру. Потому, что если меня не будет, то куда же это все денется? Я, вот, думал, думал, целый день сегодня думал, и вчера тоже. Мы будем всегда.

— Кто это «мы»?

— Ну я, ты, папа…

— А Наташа?

— Ну, пускай и Наташка, хотя она и вредная.

Он был весь в нее, в ее род, талантом, резкостью черт и некрасивостью. Ее «гадкий утенок», косолапка-малыш, который в последнее время вымахал на голову выше нее. А теперь снова стал маленьким, и теперь уже навсегда. Он мог многого достигнуть в любой области, какую бы ни выбрал, но у него было доброе сердце и слишком ранимая душа. Может быть она сама была виновата в этом. В том, что не отдала его улице, не закалила морально.

— Мама, ты не слушай. Наташка тебе, наверное, наболтала всякого. Это не выдумка и не сон. Ты знаешь, я думаю о том, какими люди будут в будущем. Не скоро, может быть, через тысячи лет, но мне кажется, они обязательно к этому придут.

— Мам, ты не спишь? Ты не спи. Я, знаешь, о чем думаю? Почему мне так жалко всех вас?

И папу, и тебя, но тебя все-таки больше. Вот, живем мы, как будто на краю света. Ничего не видим, даже травы настоящей и той мало. Военные с аэродрома идут хмурые, усталые, а их женам тоже не легче. Я прямо не знаю, что мне сделать для вас. А себя мне почему-то не жалко. Я чувствую, какая большая будет у меня жизнь.

— Ты был сильный и великодушный, мой сын.

— Слабый он был, твой Валерка, и трус. Когда я ему рассказал, что ты со мной, а не с ним решила дружить, он аж побледнел, губы дрожат и побежал на реку плавать. Ночью. Вот и доплавался…