Онлайн книга «Война за Проливы. Решающий удар»
|
Но кайзер Вильгельм, который думает, что настал час его торжества – на самом деле лишь марионетка, пляшущая под дудочку ужасного царя-антихриста и его миньонов, Пришельцев из пылающего адским жаром иного мира. Вот эти люди – отнюдь не измельчавшие мещане и не атеисты; они верят, и верят истово, да только я не могу ни понять, ни принять этой веры. Пришельцы верят в своего Бога-Творца, позитивного настолько, что он был дан им в ощущениях, лично выдавшего им предписание сбить наш мир с истинного пути, перевернув с ног на голову. Этим людям неведомы сомнения; одной рукой они сжимают рукоять меча, в другой у них новая Библия, в которой записаны планы преобразования этого мира. Глаза их сухи и суровы, они не ведают сомнений, и царь-антихрист, воспринявший их веру с пылом неофита, стал одним из них. Я бы с ними поспорил, но они не вступают в споры – ты должен покориться их воле или влачить жалкое рабское существование. Пришельцы сочетают самый примитивный европейский позитивизм и рационализм с глубочайшим восточнославянским мистицизмом, искренне веруя в историческую мессианскую роль русского народа. Они считают, что их Бог всегда и везде выступает на стороне России, что в противном случае она давно бы погибла от разных естественных причин. Они – позитивные социалисты, верующие в то, что все необходимые изменения можно проделать без полного разрушения старого общества, без крови, слез и страданий, к которым призывали предыдущие поколения революционеров. Их главный инструмент – зловещий царь-антихрист, направивший разрушительную энергию стремящегося к переменам русского народа в мирное позитивное русло. Прежние социалисты говорили, что готовы разрушить старый мир до основания, и это было хорошо. А еще лучше социалистов были бы анархисты, исповедующие неограниченное разрушение без самой малейшей мысли о созидающем начале. Полное разрушение мира победило бы опасность мещанства, уничтожило бы его в зародыше и отменило бы приход грядущего века Хама. Но Пришельцы не хотят ничего разрушать! Напротив, они сверху донизу связывают Россию железными скрепами, соединяя русский народ с русским же самодержавным государством, пожалуй, так прочно, что и не оторвешь. Неужто они не видят, что это донельзя противоестественная конструкция? Самодержавное государство и народ – по сути, антагонисты в русской общественной жизни, и между ними, как пшеничное зерно между двумя жерновами, зажата несчастная и страдающая русская интеллигенция. Сверху ее гнетет самодержавное государство – чудовище стоглавое, стозевное, озорное (точно по Радищеву), а снизу у него темная народная стихия, не столько ненавидящая, сколько непонимающая, – но иногда непонимание хуже всякой ненависти. Такова участь русского интеллигента – участь трагическая. Тут уж не до мещанства: не до жиру, быть бы живу! Вглядитесь: какое на самом деле ни на что не похожее общество, какие странные (мы бы сказали, страшные) лица. Вот молодой человек Родион Раскольников – недоучившийся студент, бедно одетый, с тонкими чертами лица, убийца старухи-процентщицы. Вот нигилист Базаров – студент медицины, который потрошит своим скальпелем и скепсисом живых лягушек и мертвых философов, проповедуя о первичности всего материального с такою же разбойничьей удалью, как ребята Стеньки Разина покрикивали некогда: сарынь на кичку! Вот Константин Левин – опростившийся барин-философ, пашущий землю. Вот Алеша Карамазов – стыдливый, как девушка, «ранний человеколюбец». И брат его Иван – ранний человеконенавистник и «глубокая совесть». И, наконец, Федор Михайлович Достоевский – самый необычайный из всех, «человек из подполья», противоестественная помесь реакционера с террористом, полубесноватый, полусвятой. За ними другие, безымянные, лица еще более строгого классического благородства, точно из мрамора изваянные, прекрасные юноши со взором горящим, гневные херувимы народных бурь. И девушки – как чистые весталки, как новые Юдифи, идущие в стан Олоферна, с молитвою в сердце и пистолетом браунинга, спрятанным в дамскую муфту. |