Книга Лента Мёбиуса, страница 89 – Александр Харников

Мейсон очень не любил Чайвингтона. Еще недавно он был обычным пастором методистской церкви, но год назад почему-то пошел в кавалерию – и какой-то болван решил, что он достоин чина лейтенанта. В бою его Мейсон не видел, тот был приписан к его эскадрону только в форте Снеллинг, но сразу же невзлюбил его на подсознательном уровне. Тем более что уже не раз и не два тот выполнял приказы из рук вон плохо, и Мейсон решил про себя поставить вопрос об его увольнении или переводе в другую часть, как только они вернутся к генералу Кирни. Вздохнув, Мейсон сел писать приказ этому строптивому святоше немедленно явиться с докладом о происшедшем в безымянной индейской деревне.

Но не успел он посыпать написанное им песком, как Чайвингтон прискакал к нему сам и доложил, что его люди в тяжелом и кровопролитном бою захватили крупную деревню «каких-то сиу» и убили «не менее сотни их лучших воинов», а также их «самок и личинок». По мнению Чайвингтона, «негоже, чтобы они выросли и превратились в воинство диавола, как их родители».

Мейсон взмахом руки прекратил поток этого красноречия, достойного, наверное, пастора-методиста, но никак не лейтенанта кавалерии Соединенных Штатов:

— Лейтенант, потрудитесь вспомнить, о чем именно гласил мой приказ на случай, если вы увидите индейскую деревню до того, как мы дойдем до Вакпалы?

— Обходить их стороной, и, если мы увидим кого-то вне этих деревень, то вести себя с ними предельно корректно.

— Именно так. Тогда почему вы ослушались моего приказа?

— Сэр, они сами первые начали. Моих людей они обстреляли из луков и ружей. Мы всего лишь защищались.

— И сколько у вас раненых и убитых?

— Индейцы ни разу не попали ни в кого из наших.

Мейсон тяжело вздохнул. Больше всего ему хотелось тут же отстранить от командования этого болвана, но он сдержался – ведь других офицеров у него не было. И он лишь процедил сквозь зубы:

— Лейтенант, я надеюсь, что с этого момента ваше поведение будет безукоризненным и что ваши последующие действия позволят мне забыть то, что вы только что сделали. Иначе я передам вас генералу Кирни с подробным описанием ваших «подвигов». И я вам скажу – генерал не прощает ни своеволия, ни ненужных убийств. Вам все ясно?

— Да.

— Не «да», а «так точно»!^[51] А теперь вон с глаз моих!

* * *

— Вождь, у нашего поселка появились бледнолицые воины!

— Какие еще воины? – удивленно произнес Хеванжеча, вынужденный прервать свои тяжелые раздумья.

— Наверное, американские, – неуверенно сказал мальчик лет тринадцати.

Хеванжеча, держась за поясницу, поднялся со шкуры бизона, на которой он возлежал, задумчиво уставившись на огонь, и вышел из типи.

С тех пор, как он стал вождем Хеванжеча, как ему самому казалось, вел свое племя хункпапа к миру с бледнолицыми. Да, им пришлось кое-что отдать. Но вряд ли им так уж будет нужна земля хункпапа – бесконечные прерии, граничащие с Плохими землями – весьма негостеприимной изрезанной местностью, север которых – западная часть охотничьих угодий хункпапа, а юг – другого племени лакота, оглала. А дальше, за Плохими землями – священные для каждого лакота Черные холмы, с их крутыми склонами, ведущими к острым вершинам, покрытым снегом с осени до весны^[52].

Недавно белые привезли ему дорогие подарки – охотничьи ружья, седла и упряжь, топоры и ножи. А за все это они попросили у него лишь немного золота, если оно имеется на его землях. У хункпапа золота не было, зато в Черных холмах в некоторых реках то и дело попадались золотые песчинки, а то и целые камешки размером с лесной орех. И он послал им, в числе ответных подарков, несколько таких камешков. Ведь бледнолицые обещали ему, что территория его племени теперь будет неприкосновенна. И он в это поверил – ведь, если что, то они сначала покорят мдевакантонов и оглала, чьи земли намного лучше, а его-то земля кому нужна?