Онлайн книга «Русские своих не бросают»
|
Так что вычислить лазутчика было непросто – им мог оказаться каждый. Поэтому к разгрузке мы привлекли только солдат местного гарнизона из других губерний России. Они же оцепили и район перегрузки. Тем не менее с высокого берега, равно как и с другой стороны реки, в бинокль или подзорную трубу можно увидеть нашу технику и наших солдат. Мое предложение перегружаться ночью восприняли с усмешкой – мол, как я это себе представляю без достаточного освещения? Утешало лишь то, что шпионы все равно ни черта не поймут. Во время перехода из Торна во Влоцлавек я побеседовал с командиром «охотников» и попросил его передать сослуживцам, что во время прогулки в город их, скорее всего, будут расспрашивать местные. И что о настоящей цели лучше молчать, а рассказывать можно о том, что на кораблях их всего взвод, что корабли направляются в Одессу, и что у них ничего, кроме штуцеров, нет – все остальное они якобы должны получить в Одессе. И что перевозят они какие-то грузы на барже, но какие именно, не знают. Ловись, рыбка, большая и маленькая… Да, сабантуй кончился – с этого момента мне придется свыкнуться с мыслью, что «покой нам только снится». Хорошо лишь одно – со мной здесь коллега, хотя и из СВР, но тоже толковый мужик, старший лейтенант Константин Самохвалов. 22 августа (3 сентября) 1854 года. Влоцлавек, Российская империя Александр Юрьевич Николаев, курсант Санкт-Петербургской ВМА Я стоял на палубе небольшого пароходика, отходившего от высокого берега, на котором возвышался храм Успения Пресвятой Богородицы, по голубой Висле, той самой, о которой я в детстве играл на фортепьяно: «Гей ты, Висла голубая, лес вокруг…» Да, лесов по дороге мы видели немало; я еще вспомнил, что в мое время Вислу именовали «последней дикой рекой Европы». Извилистая, быстрая, ничуть не похожая на величественную Лену, недалеко от берега которой мне довелось родиться, и которая мне все еще снится по ночам. Мой отец был якутом, вернувшимся в родной город с дипломом подмосковного физтеха, после чего он почти сразу познакомился с моей мамой, учившейся в Якутском государственном университете, ныне Северо-Восточном федеральном – университете. Мама считалась русской, хотя моя бабушка была из эвенков, а дед, Алексей Петрович – «якутским русским», с примесью и эвенов, и якутов, и даже ненцев. Именно дед Алексей был самым близким мне человеком. Я любил бродить с ним по тайге, ходить на байдарках по нашим чистым и бурным рекам и слушать рассказы у костра – про то, как он встретил войну военврачом на одной из пограничных застав, про то, как он выходил из окружения, сначала из Белостокского котла, потом из Вяземского, про ранения, про обстрелы, про операции, которые он делал порой при свете коптилки… Однажды я спросил у него, кто я – якут или русский. Его слова мне запомнились на всю жизнь: «Ты и великоросс, и якут, и эвенк, и эвен, и ненец. Но помни, что, как сказал император Николай I, все вместе мы русские»… Дед умер, когда мне было двенадцать лет. Я до сих пор помню открытый гроб в Никольском храме Якутска, запах ладана и деда в черном костюме, со строгим выражением лица. Когда же я наклонился, чтобы поцеловать его в последний раз в лоб, то вдруг увидел свет, идущий от него, и понял, что душа его все еще здесь, со мной. Именно тогда я пообещал ему, что стану военврачом, как он – то, о чем он не раз просил меня при жизни… |