Книга Все дороги ведут в Реймс, страница 22 – Александр Харников, Максим Дынин

— Подполковник Монктон, – произнес король с сильным немецким акцентом после того, как я отвесил ему поклон. – Рад видеть вас целым и невредимым.

У меня отлегло от сердца, и, приободрившись, я сказал:

— Ваше величество, и вы, герцог, я полагаю, что мы проиграли битву, но не войну. Вот здесь – и я протянул королю конверт с соображениями, записанными мною вчера вечером, – план того, как именно мы можем вернуть себе то, что враги именуют Акадией, а также острова, которыми противозаконно завладели эти русские. Для этого…

Король неожиданно перебил меня:

— Да, подполковник, вы-то живы и здоровы, и находитесь здесь, в Лондоне. Тогда как ваши подчиненные… Кто-то из них лежит в холодной новошотландской земле, а кто-то умирает от голода и болезней в узилищах этих русских зверей. Как так получилось, подполковник? Вам не кажется все это весьма странным?

На мои возражения, что, дескать, русские меня специально отпустили, чтобы я мог донести до его величества их послание, он лишь покачал головой и сказал:

— Возможно, что все было именно так. Но объясните, подполковник, каким образом вы потеряли форты Босежур и Гаспаро, а затем и почти всех ваших солдат у Кобекида?

Я попробовал разъяснить ситуацию, которая сложилась на тот момент, но король прервал меня и сказал, обращаясь к Пелэму-Холлсу:

— Не кажется ли вам, герцог, что мы имеем дело с государственной изменой?

— Именно так, ваше величество! – впервые за все время аудиенции подал голос премьер-министр.

Тогда король сделал знак, и трое шотландцев скрутили меня и связали мне руки.

— Полковник, посидите в Тауэре и подумайте о вашей горькой судьбе. Если вы захотите сохранить вашу презренную жизнь, то вы расскажете мне всю правду о том, что произошло на самом деле. Увести!

Шотландцы выволокли меня в коридор и отвели в небольшое помещение, где передали меня четверке людей в партикулярной одежде. Те развязали веревки на моих руках, после чего снова связали, но более надежно и умело. На глазах у меня оказалась повязка, а во рту кляп. Вскоре я очутился на деревянной скамье, причем с обеих сторон у меня сидело по человеку. Заскрипели колеса кареты, и мы куда-то поехали.

Вскоре карета остановилась, а через две минуты вновь тронулась, но очень быстро вновь застопорила ход. Меня вытолкнули, причем я упал лицом в холодную грязь. Меня подняли и развязали мне глаза, а затем и руки. Я увидел, что нахожусь во дворе Тауэра.

— Добро пожаловать в ваше новое обиталище! – с издевательским поклоном сказал мне какой-то йомен. – Ну что ж, пойдем, мистер, как вас там, осмотрим ваши новые апартаменты!

«Номер», в котором я оказался, представлял собой небольшое помещение с окошечком, забранным металлическими прутьями. В одном углу валялся тюфяк, набитый соломой. В другом стоял стол без стульев и под ним ночная ваза. Меня стала колотить мелкая дрожь. Не скажу, что в помещении было так уж холодно, просто я был сильно взволнован всем происходящим. Закутавшись в плащ – его у меня – хвала Господу! – не отобрали, я попытался уснуть. Но сон не шел ко мне. В животе бурчало – у меня весь день не было маковой росинки во рту, и я был очень голоден.

На следующее утро ко мне пришел человек в штатском и спросил, готов ли я дать показания судьям. Я ему сказал, что готов, но виновным себя не считаю. Я никогда не изменял своему монарху, и моя вина заключается лишь в том, что неправильно оценил русских. Тот лишь усмехнулся и оставил меня в покое. Впрочем, вскоре мне принесли какую-то прогорклую овсянку с куском хлеба и ржавую чашку с водой. Я с жадностью набросился на еду. Вечером я получил еще один кусок хлеба – на сей раз заплесневелый – и ту же чашку, опять же с водой, от которой пованивало протухшей рыбой.