Книга Спят курганы темные, страница 94 – Александр Харников, Максим Дынин

— Хотелось бы узнать, что с моими.

— Завтра и узнаем. Им звонить сейчас ни в коем случае нельзя. Один из главных «днепровцев» – Артем, Женька Артеменко, наш с тобой сослуживец. Он заходил вчера, рассказал про массовые аресты – и про то, что теперь все телефоны задержанных на контроле. Американцы какую-то технику привезли, и сами же на ней сидят, а заодно и «навозов» натаскивают.

— «Навозов»?

— Так теперь в народе «азовцев» именуют – даже Артем их так назвал. Так вот, если тебя взяли, то все телефоны, которые были у тебя в контактах, на прослушке. Ничего, я в твоем доме кое-кого знаю, так что позвоню им завтра с утра. С домашнего – вряд ли он у тебя был записан.

— Я его просто не знал…

Но на следующее утро мне стало весьма хреново. В тот же день заехал его знакомый врач, осмотрел меня и сказал, что у меня воспаление легких и вообще-то мне надо в больницу. «Но, я так понимаю, сие на данный момент нежелательно. Так что давай ему вот эти таблетки, и, если станет хуже, звякни еще раз. Да, и полный покой».

В тот же вечер он все-таки дозвонился до своей «агентессы» – это оказалась мать одного из его приятелей, жившая этажом ниже нас. Она слышала Анин разговор с «навозами» – а потом увидела, как супруга со Славкой садятся в нашу старенькую машину и уезжают в неизвестном направлении.

— Куда! – сказал он мне, когда я попытался привстать. – Главное, они вовремя смотались. А то даже Артем говорит, что сейчас в городе начался террор.

Его слова – «я на это не подписывался». А тебе лучше пока оставаться здесь. Подлечишься, попробую тебя переправить либо в Россию – но это сейчас сложно, либо хотя бы к донецким.

Через какое-то время я выздоровел, но на фронте было все хуже – украинская армия с тербатами продвинулась очень уж далеко, и было непонятно, как и где меня переправлять на ту сторону. Но мой приятель не терял времени – надыбал мне кое-какую одежку, включая охотничий камуфляж (габариты у меня всяко больше, чем у него, его шмотки мне бы не подошли), и подготовил все к возможному отходу.

А позавчера он ворвался в комнатушку, где я обитал – выбрана она была так, чтобы не просматриваться с улицы – и объявил:

— Выходим через десять минут. Все готово. Облачайся!

И протянул мне камуфляж и горные ботинки.

— А что случилось-то?

— У меня радио есть, прослушиваю разговоры «навозов». Как раз объявили, что по моему адресу прячут сепара. Кто донес, непонятно, но нашелся иуда, так что тебе надо срочно отсюда линять. Через полчаса они будут здесь.

— А ты?

— Я с тобой. «Схид и захид разом»^[55], блин. Понял я теперь, что зря на те майданы мотался… Попробую искупить свою вину в ополчении. Вот только не знаю, куда нам с тобой идти.

— Пойдем в Первомайское у Снежного – там на хуторе живет Оля с семьей. А там посмотрим.

— Добро. Вот только машину придется бросить где-нибудь на полпути. На Саур-Могиле сейчас такое…

И вот мы здесь, на гребне Донецкого кряжа. Обидно было бы попасться в руки этих ублюдков, когда до цели оставалась пара-тройка километров. Мы как можно тише направились вдоль склона, подальше от «навозов», когда, как часто бывает в таких случаях, сработал закон подлости.

Когда-то давно я прочитал, что Марк Твен издевался над книгами Фенимора Купера, обозвав их вместо «серии про Кожаного Чулка» «серией про сломанную ветку» – во всех в них враги замечают героев, когда кто-нибудь из последних наступает на сухую ветку. Представляю себе, как этот пиндос начал бы хохотать над нами, если бы он услышал, как такая же сухая ветка хрустнула под моей ногой. И, как у Купера, «навозы» это услышали – и начали палить в нашем направлении.