Книга Спят курганы темные, страница 76 – Александр Харников, Максим Дынин

Через пять минут меня вызвал Лелека:

— Савур, тут на кровати явно кто-то лежал. Может, баба, а может, парочка. Ушли через окно.

— Б…ь! – выругался я по-кацапски. – Значит, так…

Но что «так», я сказать не успел. Неожиданно сильно, как от удара, распахнулась дверь, и внутрь влетела светошумовая граната, а за ней вторая, от которой пошел едкий дым. Потом мне дали по голове, заломили руки и стянули их за спиной пластиком и стянули ноги; рядом я услышал еще несколько хлопков – стреляли с глушителем. Корчась на полу от боли, я наконец-то начал что-то видеть. Зинчук стоял с поднятыми руками, а другие валялись на полу без движения. Мне в спину уперся ствол, и я услышал ненавистный голос своего родного брата Олега:

— Ну что, брате, помогли тебе твои ляхи с пиндосами?

Вечер 7 августа 2014 года. Саур-Могила.

Лейтенант бригады «Восток» Васюра Олег Тарасович, позывной «Остап»

Должен сказать, что ребят мне дали весьма неплохих, даже если забыть, что один из них – тот самый Семен Каретников, про которого я когда-то читал и чье военное искусство мне весьма импонировало. Шли они все более или менее бесшумно, несмотря на то что сумерки все сгущались. И по ним было видно, что оружие держать они умеют, в разведку ходили и кое-чему успели научиться. Особенно эти двое – Кашуб и Таныш. А Миша Левченко, он же Толстой – местный, знает здесь каждую кочку и ведет нас настолько уверенно, как будто у него прибор ночного видения.

Вот только времени на слаживание нам дали всего ничего – несколько часов. Я согласился с Каретником – именно такой позывной взял себе прославленный комкор, – что действовать нужно немедленно, как только начнет смеркаться. Сначала я отнесся к этому довольно-таки прохладно, но, увидев, что мои ребята могут и как они стреляют, подумал, что, может быть, мы что-нибудь и сможем. Я знал одно – не уйду с этой земли, пока она не станет вновь нашей – или пока меня в нее не зароют. Даже несмотря на то, что я вообще-то не местный.

Появился я на свет в славном (а ныне не столь славном) городе Львове. Мой дед, Олег Андреевич Васюра, в честь которого назвали меня, родился под Черниговом, учился на юридическом в Киеве, прошел всю войну, воевал с УПА, доучился на юридическом, но уже в Одесском университете, и в конце концов осел во Львове, где устроился на работу следователем. Тогда там пустовало множество квартир – местных поляков, коих в городе было большинство, после войны переселили в Нижнюю Силезию, а евреев – вторую по численности национальность в городе – перебили бандеровцы на пару с гитлеровцами.

Вскоре дедушка женился на местной уроженке (были среди украинцев и такие, хотя не так уж и много), а через год у них родился мой отец, Тарас Олегович. Назвала его так бабушка – учительница украинского языка и литературы – в честь Тараса Шевченко.

Но в восемьдесят шестом году, когда мне было всего три года, судили нашего однофамильца Григория Васюру, палача Хатыни. Отец мне потом рассказал, что он решил уехать не потому, что чувствовал какую-либо враждебность, а наоборот – многие знакомые подходили к нему, чтобы выразить свое восхищение нашим «родственником». Что было, к счастью, очень вряд ли – преступник был из-под Черкасс, а наши предки – из-под Чернигова.

Так мы оказались в Петропавловске-Камчатском, где отец получил работу на одном из заводов, а мама устроилась учительницей физики в одну из местных школ. Через год родился мой младший брат, Андрей. Жили мы тогда очень неплохо – северный коэффициент, особое снабжение, неплохая квартира, хотя, конечно, климат в Петропавловске не сахар. Но грянула перестройка, затем развал СССР, и жизнь в городе стремительно ухудшилась.