Книга Ссыльный, страница 85 – Юрий Уленгов, Алекс Хай

Козодоев покачал головой.

— Ну, что ж, — проговорил он, — раз так… Пошлите кого-нибудь за оружием его благородия… Да коновала кликните. Пусть уж всё честь по чести будет.

Пистолеты принесли быстро. Тот самый мальчишка с конюшни приволок футляр, обеими руками прижимая к груди, как святыню. Я принял ношу, поставил футляр на стол, щёлкнул замками и откинул крышку.

В бархатных гнёздах тускло блеснули Лепажи.

Над столом повисло молчание. Все разглядывали пистолеты. Нарезные, капсюльные, ореховые ложи с серебряными накладками, стволы — воронье крыло… Серьёзное оружие, иной чиновник средней руки и за год на такое не заработает, и все, кто хоть немного разбирался, это поняли.

Бобров крякнул. Сабуров склонился над футляром и присвистнул — коротко, одобрительно, как присвистывает офицер при виде хорошего коня. Даже Вершинин вытянул шею и поправил пенсне.

— Серьёзное оружие, — проговорил Сабуров. — Не для баловства…

— С таким не балуют, — согласился я.

Секунданты приняли пистолеты, осмотрели и принялись заряжать. Сабуров — привычно, по-военному, без лишних движений, споро и ловко. Калинин — осторожнее, аккуратнее. Видно было, что для него это дело не столь привычное, но руки не дрожали, и что делать, он знал.

— Кто стреляет первым? — спросил Сабуров, закончив.

Я пожал плечами, решив проявить великодушие.

— Пусть решает жребий.

Сабуров кивнул, порылся в карманах и продемонстрировал нам две пули. Одну он завернул в салфетку, завёл руки за спину, перемешал пули, зажал в кулаках и протянул обе руки Краснову. Тот, помедлив, ткнул пальцем в правый кулак. Сабуров разжал руку. На ладони лежала пуля, завёрнутая в салфетку.

— Первым стреляет Илья Андреич.

Краснов слегка воспрял духом. Первый выстрел — уже хороший шанс, особенно если руки не дрожат. Вот только это мало поможет Илье Андреичу. У него не то, что руки дрожали, его всего колотило крупной дрожью. Мне даже мерзко стало, и на какую-то секунду я даже захотел простить парня. Однако вспомнив, что именно он сказал, тут же передумал. За языком следить надо.

— Не возражаете, Александр Алексеевич? — окликнул меня Сабуров.

Я лишь пожал плечами. Первый — так первый. Судьба такая, значит.

— На позиции, господа, — скомандовал Сабуров.

Секунданты отмерили пятнадцать шагов, безжалостно шагая прямо по козодоевскому газону. Хозяин поморщился, но промолчал. Ну, ничего, Михал Василич, трава новая вырастет, а кровь дождиком смоется. Наверное.

Я скинул сюртук и повесил на спинку стула. Проходя мимо стола, подхватил свой бокал и протянул лакею:

— Будь добр, плесни-ка.

Лакей трясущейся рукой налил мне вина, расплескав половину на траву, я благодарно кивнул, отхлебнул и пошёл на позицию прямо с бокалом в руке.

Я спокойно добрёл до нужного места и повернулся. Лепаж привычно лежал в правой руке, опущенной вдоль тела. Бокал я оставил в левой. Ворот рубахи был расстёгнут, лёгкий ветерок трепал вихры.

Передо мной были пятнадцать шагов стриженого газона, а в конце этих шагов — Илья Андреич Краснов, державший пистолет так, словно тот мог укусить. Руки ходили ходуном, лицо — белее скатерти, по которой он давеча размазывал крымское вино.

Сбоку у стола застыли зрители. Компания, только что мирно обедавшая под липами, теперь стояла кучкой, и на лицах были написаны эмоции, какие бывают у людей, наблюдающих нечто, что они одновременно и не хотят видеть, и не могут оторваться.