Книга Ссыльный, страница 119 – Юрий Уленгов, Алекс Хай

Впечатление, надо сказать, не обмануло. Едва я шагнул под кроны, стало темно, как в комнате с наглухо закрытыми ставнями, куда свет пробивается только через щели.

Кроны смыкались плотно, и то немногое, что сквозь них просачивалось, было зеленоватым и тусклым, отчего казалось, что идёшь по дну заросшего пруда. Деревья росли тесно, обвешанные лишайником до самых нижних ветвей, между ними путались папоротники и поваленные стволы, а мох под ногами был таким густым и мягким, что глотал шаги — я двигался совершенно бесшумно, как призрак у меня в доме. Воздух стоял тяжёлый, сладковатый, от него першило в горле и хотелось дышать неглубоко.

Шёл я медленно, со штуцером наготове, то и дело останавливаясь — нервы после утопцев были ни к чёрту, и каждый шорох бил по ним, как кремнём по огниву. Справа что-то треснуло — и я замер, вскинув ствол, простоял с минуту, вглядываясь в переплетение стволов, но, так ничего и не обнаружив, пошёл дальше. Слева хрустнуло — опять замер, опять ничего, только лишайник свисает с ветвей и покачивается, хотя ветра нет и в помине.

Ощущение было такое, будто лес дышал — медленно, сонно, притворяясь спящим, — и я ругнулся про себя, опустил штуцер и дальше пошёл уже не останавливаясь. Если тут что-то и водится — оно бы давно уже полезло, а если нет — нечего дёргаться и пугать самого себя.

Лес тянулся, тянулся и тянулся, однообразный, тёмный, и ни черта в нём не менялось — те же стволы, тот же мох, тот же папоротник, и ни тропы, ни просвета, ни единого ориентира. Направление я держал по наитию. Заблудиться на острове, пусть даже и в версту размером — это нужно обладать совершенно особенным дарованием. Впрочем, судя по тому, как складывался мой день, именно такого дарования мне было не занимать.

Тропинку я чуть было не прошёл мимо. Сделал шагов пять, и что-то заставило вернуться — не знаю что, может быть, тот самый дар, который гудел с тех пор, как я ступил на остров, а может, просто глаз зацепился.

Еле заметная, заросшая мхом и травой, тропинка проступала под ногами, слишком прямая и ровная для звериной, с небольшими, с кулак, камешками по краям, вдавленными в землю. Кто-то ходил здесь часто, ходил долго и обкладывал дорожку камнями, чтобы не потерять в темноте. Но было это настолько давно, что от тропинки осталось одно лишь направление. Почему-то мне показалось очень важным идти именно по ней. Как будто бы сойди я с неё — и непременно заблужусь, вопреки своим недавним мыслям.

Я пошёл по тропинке, и лес стал расступаться — нехотя, понемногу, будто отодвигался, пропуская. Стало чуть светлее, закатный свет, жёлтый и резкий, просачивался через прореху в кронах, и впереди обозначился просвет. Ещё шагов двадцать — тропинка вынырнула из-за поваленной берёзы, и лес кончился.

Впереди была большая поляна, а посреди поляны стоял дом. Я остановился, рассматривая его.

Добротный когда-то сруб в пять стен, рубленный в лапу, на каменном фундаменте из дикого камня. Строил его человек, который знал своё ремесло и не жалел ни рук, ни леса — по брёвнам было видно, что ставили на совесть. Вот только время всё равно дом не пощадило. Стены перекосились, левый угол просел, крыша провалилась, и стропила торчали над срубом голым скелетом, а единственная уцелевшая ставня болталась на петле и нудно поскрипывала. Крыльцо в три ступени, средняя проломлена, дверь перекошенная и приоткрытая — будто дом приглашал войти.