Онлайн книга «Ссыльный»
|
Потому как, казалось мне, от осинки апельсинки не родятся, и если дочь Михаила Васильевича Козодоева втемяшивала себе что-то в свою хорошенькую головку — вряд ли она успокаивалась, пока этого не добивалась. Словом, несмотря на все увещевания, я был непреклонен, и Козодоев в конце концов сдался. Сдался, впрочем, на своих условиях. Не терпя никаких отговорок, он велел заложить коляску, в которую погрузили обещанный победителю охотничьего состязания ящик крымского — и, к моему немалому удивлению, бочонок с порохом. Не большой — фунтов на пятнадцать, — но по нынешним временам это было целое состояние. В Порхове такой бочонок мог потянуть рублей на сто, если не больше, да и то ещё поди купи — интенданты уездные за каждый фунт удавятся. Старый лис явно понимал мою ситуацию — что не от хорошей жизни я к нему, считай, на поклон приехал о сере разговаривать. И отблагодарил меня за спасение дочки самым что ни на есть подобающим образом. По крайней мере, я воспринял это именно так. Потому что отказываться от пороха было бы не просто глупо, а преступно. Порох — это жизнь. Моих мужиков, моих баб, моих детей, которые сидят за гнилым частоколом и молятся, чтобы дожить до рассвета. Порох решает. А кто его дал и что за это попросит — разберёмся потом. Ну и, несмотря на мои возражения, в коляску, кряхтя и вполголоса ругаясь, загрузили целиком освежёванную тушу добытого мою кабана. Единственное, без головы. Её Козодоев обещался отделать и выслать мне, как только будет готово, с тем, чтобы я свой заслуженный трофей повесил над камином, как победитель того самого соревнования. — Ну-с, Александр Алексеевич, — Козодоев обнял меня на прощание, и руки-лопаты сомкнулись на спине так, что мои многострадальные рёбра жалобно хрустнули. — Заезжайте, голубчик. Непременно заезжайте! Дорогу теперь знаете, так что — добро пожаловать, стало быть, в любой день. — Обязательно, Михаил Васильевич, — ответил я, высвобождаясь из захвата. — Как только заводик запустим — первым делом к вам. Козодоев чуть прищурился — оценил. Не обещание дружбы, а обещание дела. Это он понимал лучше, чем любые расшаркивания. — Вот и славно, — кивнул он. — Вот и правильно. Варвара стояла чуть поодаль, у колонны, и смотрела на меня — молча, прямо, без улыбки. Ветер шевелил распущенные волосы, и царапина на щеке, оставленная веткой во время давешней переделки, придавала ей вид не столько пострадавшей девицы, сколько воительницы, вернувшейся из похода. Я подошёл, взял её руку и коснулся губами — коротко, как положено. Не задерживаясь. — Рада была знакомству, — сказала она. И после паузы добавила, уже тише: — Приезжайте. Всего одно слово, но сказанное с той самой хрипотцой, от которой у меня что-то дёрнулось в груди, — но я сделал вид, что не заметил. — Всенепременнейше, — ответил я с лёгким полупоклоном. — Как только с делами всеми разберусь, так и пожалую. Варвара усмехнулась одним уголком рта. — Тогда вы рискуете не приехать никогда вовсе, — помещичья дочь хоть и шутила, но кому, как не ей знать, что дел у барина, требующих неотложного вмешательства — невпроворот… На этом мы и расстались. * * * Дорога назад прошла без происшествий. К коляске с грузом Козодоев добавил четверых своих егерей — конных, при ружьях, по двое едущих спереди и сзади коляски. Мужики были молчаливые, крепкие, из тех, что не трусят в лесу и не шарахаются от каждой тени. Я ехал рядом верхом на Буяне — сидеть внутри, как барыня, мне не позволяли ни гордость, ни привычка. |