Книга Ссыльный, страница 104 – Юрий Уленгов, Алекс Хай

Мы отступили друг от друга. Быстро, одновременно, как два дуэлянта по команде секунданта. Варвара отвернулась, поправляя волосы. Я сделал шаг назад и принялся деловито осматривать ножны, будто на самом их кончике обнаружилось что-то чрезвычайно важное.

— Варенька! — Козодоев, увидев дочь, бросил ружьё и кинулся к ней. — Живая! Господи, живая! — схватил за плечи, оглядел, ощупал, убедился. Побелел, покраснел, повернулся ко мне — и в глазах его было столько всего, что я и разобрать-то сразу не смог.

— Жива, папенька, — Варвара мягко высвободилась из отцовских лап. — Александра Алексеича стараниями.

Козодоев посмотрел на трупы. На мёртвых борзых с хитиновой шкурой, на кости, устилавшие дно оврага, на егерские мундиры на мертвяках. На меня — перепачканного, в бурой слизи с ног до головы, со штуцером на плече, и кивнул.

— Вижу, — сказал он. И замолчал. На лице его отразилось напряжённая работа мысли, и мне было весьма интересно, что именно сейчас просчитывал козодоевский арифмометр.

Сабуров обошёл тела. Остановился у борзой, присел, потрогал хитиновые пластины на шее — и присвистнул.

— Это что ж за дрянь? — проговорил он, проведя пальцем по хитину. — Броня, что ли? У дохлой собаки?

— Похоже на то, — сказал я. — Сабля застряла, выстрелом добивать пришлось.

Сабуров поднял голову и посмотрел на меня. В глазах — не испуг, нет. Уважение и тревога в равных долях.

— Такого я даже на Кавказе не видел, — сказал он. — А я на Кавказе видел многое.

Бобров перекрестился — размашисто, от души, и, кажется, не в первый раз за это утро. Мошнин, который всё-таки выбрался из кустов на склоне и добрался до дна оврага, увидел борзых, позеленел и отошёл за дерево. Оттуда послышались характерные звуки. Ну, Евграф Поликарпович, бывает. Не каждый день мёртвых собак с крокодильими пастями видишь.

Егеря, опознав мундиры на мертвяках, переглянулись и притихли. Один, постарше, с обветренным лицом и седой бородой, снял шапку.

— Семёныч, — сказал он тихо, глядя на ближайшее тело. — И Кондрат. И Михейка… Вот, значит, куда они делись…

Козодоев молчал. Стоял, смотрел на мёртвых егерей — своих мёртвых егерей, — и лицо его было каменное, непроницаемое, как вчера за столом, когда Краснов ляпнул про ведьму. Вокруг шумели, переговаривались, Бобров что-то бормотал, собаки рвались с поводков и скулили, но Козодоев молчал. И это его молчание было выразительнее громкого крика.

Потом он повернулся к старшему егерю.

— Этот овраг, — сказал он. — Почему не чищен?

Егерь переступил с ноги на ногу, отвёл глаза.

— Дак мы сюда не ходим, Михал Василич… Место дурное, собаки не идут, мы и…

— Дурное место, стало быть, — негромко проговорил Козодоев. — В моих владениях. И вы. Туда. Не ходите!

Егерь побелел и замер, не зная, чего сказать.

— Ладно, — кивнул Козодоев. — Разберёмся.

В этих двух словах было что-то, наверняка известное козодоевской дворне, потому что слышавшие это егеря побледнели и невольно попятились. Козодоев же тем временем будто забыл об этом, повернулся ко мне и проговорил:

— Благодарю вас, Александр Алексеевич. Я обязан вам жизнью дочери.

Смешливый помещик, хвастающий крымским вином, куда-то спрятался, и наружу выбрался тот Козодоев, которого я вчера видел в кабинете. Серьзный и суровый. Тот, чьё слово значило больше, чем поступки многих.