Книга Барин, страница 55 – Юрий Уленгов, Алекс Хай

— Учту.

— А дочку хозяйскую зовут Алёной! — крикнул Сабуров уже на ходу, разворачивая коня. — Запомни!

И загоготал так, что с крыши ближайшего дома снялись голуби.

Ватага потянулась за ним. Я смотрел им вслед и думал, что Сабуров, пожалуй, из тех людей, которых полезно иметь в друзьях. И опасно — во врагах.

Я тронул Буяна и поехал искать постоялый двор «Шелонь». Перина, пиво и дочка хозяйская — это, конечно, заманчиво. Но «Три щуки» вечером важнее. Если Сабуров и вправду приведёт Калинина и исправника за один стол, полдела будет сделано ещё до того, как я переступлю порог канцелярии.

* * *

Когда стемнело, я отправился на поиски «Трёх щук».

Постоялый двор разместился у самого частокола в той части посада, где улочки петляли и ветвились, как заячьи тропы в кустарнике. Фонарей почти не было — два-три на весь квартал, и те чадили так, что от них было больше дыма, чем света. Закоулки, тупики, проходные дворы, заборы — сам чёрт ногу сломит. Я дважды свернул не туда, прежде чем выбрался на главную улицу.

Из дорожного я успел переодеться. Чистая рубаха, сюртук, сапоги протёр — не франт, конечно, но и не оборванец с большака. Кобуры с Лепажами снял и оставил в комнате — и так, пока по городу ехали, насобирал взглядов. Из оружия я оставил саблю на боку и терцероль в жилетном кармане. В городке-то спокойно, но привычка — дело такое.

После дороги я успел умыться, перекусить, и чувствовал себя, надо сказать, вполне по-человечески. Пива, нахваленного Сабуровым, пить не стал — вечер обещал быть деловым, и являться к исправнику с пивным духом было бы дурным тоном. А вот на дочку хозяина посмотрел.

Итак, она звалась Алёной.

И правда, ладная. Русая коса до пояса, румянец во всю щёку, глаза — карие, с чертовщинкой. И, кажется, рекомендована была Сабуровым не зря, потому что, когда подносила мне миску с кашей и кувшин с квасом, так и стреляла глазками из-под ресниц, так и норовила задеть плечом. И ту самую миску поставила на стол, наклонившись так, что я получил исчерпывающее представление о достоинствах, которые Сабуров деликатно обозначил как «выдающиеся».

Представление было впечатляющим. В другое время я бы, пожалуй, и задержался, и к пиву перешёл, и ещё разок попросил каши — исключительно ради повторения представления. Но сейчас было не до того. Потому я пообедал, кивнул хозяину и отправился в город.

Главная улица вела к центру — к Торговой площади, на которой расположились присутственные места и собор. Народу стало меньше, зато чаще попадались патрули — двое-трое солдат с фузеями, обходивших внутренний периметр. Один из них покосился на мою саблю, но ничего не сказал — дворянину оружие по закону положено, а по сюртуку и сапогам видно, что не бродяга.

На углу я перехватил босого вихрастого мальчишку, из той братии, что носятся по улицам до полуночи, и никакие мертвяки им не указ.

— Братец, «Три щуки» — это где?

— А это вам вон туда, барин, — мальчишка ткнул пальцем в переулок. — По Кузнечной до конца, потом налево, там и вывеска.

Я кинул ему копейку, он поймал на лету, сверкнул зубами и растворился в темноте. Шустрый народ — порховские мальчишки.

Трактир нашёлся там, где и было сказано, в конце Кузнечной, за углом, в приземистом каменном доме с широкими окнами. Над дверь болталась вывеска — три щуки, нарисованные друг за дружкой, кружком, каждая хватает предыдущую за хвост. Выполнено бойко, с огоньком — видно, что маляру заплатили, не поскупившись.