Книга Барин, страница 11 – Юрий Уленгов, Алекс Хай

Ещё раз вздохнув, я закрыл ящик с книгой на ключ, забрал со стола свечу и отправился спать.

Утром я встал затемно, спустился во двор, привычно облился ледяной водой из колодца, оделся и засел за стол в кабинете.

На столе лежали лист бумаги, чернильница и огрызок пера. Свечу я зажигать не стал — за окном уже серело, и света хватало, чтобы рисовать. А рисовать я собирался схему обороны Малого Днища, и для этого мне нужна была ясная голова и никаких отвлекающих шумов снизу, где бабы ещё спали вповалку вместе с детьми.

Я макнул перо в чернила и начал.

Деревня… Вытянутый овал частокола, внутри — улица, избы по обе стороны, барский дом на холме, церквушка. Мельница стояла отдельно, за частоколом, ближе к запруде. Заводик — ещё дальше, на отшибе. Слева было озерцо, справа — поле, а за полем — лес. За лесом лежала дорога, если можно назвать дорогой колею, по которой я когда-то приехал сюда из Петербурга. С востока не было ничего. Мёртвая земля, леса и болота почти что до самых Валуек, которых уже нет.

Я обвёл частокол жирной линией, поставил несколько чёрточек, потом пририсовал два квадратика — один у ворот, второй с противоположной стороны. Подумал, добавил полукруг перед частоколом. Ещё подумал, нарисовал за рвом щетинистую линию. Отложил перо и посмотрел на получившееся. Для планов Суворова не годилось, но для деревенского барина, который последний раз чертил схемы на уроках фортификации в кадетском корпусе, вполне сносно.

Оставалось убедить в этом остальных.

* * *

К восьми утра в моём кабинете было не протолкнуться.

Григорий, входя, как обычно, задел макушкой притолоку — даже здесь, и поморщился. Встал у стены, привалившись плечом, и скрестил руки на груди. На плече висел неизменный штуцер, за поясом — подаренный пистоль. Лицо у егеря тоже не изменилось и выражало нечто среднее между скукой и равнодушием. Однако я знал, что охотник слушаел внимательно, анализировал и делал выводы.

Ерофеич суетился у двери, пытаясь одновременно и сесть поудобнее, и быть наготове, если барин прикажет бежать куда-нибудь. В итоге староста застрял в полуприсяде на краю принесённой лавки, как курица на насесте.

Степан — хмурый, тощий, с топором за поясом, представлявший у нас трудовой люд как главный плотник, — сел в углу и уставился на меня исподлобья. Тоже не из многословных — если не слышать, как он костерит, на чём свет стоит, подручных во время работы. Но сейчас он был хмур и молчалив.

Кузьма пришёл с чернильными пятнами на пальцах и свежим ожогом на запястье — видно, с утра уже поработал в кузне. Очки, как обычно, держались на бечёвке и божьем промысле, на голове — вторчащие во все стороны вихры. Наш кузнец постоянно озирался и видно, что чувствовал себя неловко: впервые участвовал в сборе, будучи ещё и лично приглашённым.

У окна, привалившись к стене, стоял Егор — спокойный, сосредоточенный и внимательный. Ему тоже было неловко, что его выделили из всего люда и позвали к барину на военный совет, и эту свою неловкость он старательно маскировал.

Последним пришёл Петри. Вошёл, снял шляпу, кивнул присутствующим и встал у двери — не садясь, не напрашиваясь, но и не прячась.

— Ну, — сказал я, оглядев собравшихся. — Все в сборе, так что давайте к делу. Времени у нас мало, обойдёмся без длинных предисловий.