Книга Помещик, страница 100 – Юрий Уленгов, Алекс Хай

На самом деле никакого терпения во мне не осталось. Хотелось схватить старика за шиворот и вытрясти из него правду вместе с душой. Вот только правду так не добывают. Особенно ту, которую человек носил в себе два десятка лет.

Ерофеич положил шапку на колени и разгладил ладонью.

— Эх… Ладно, барин. Клятву я вашему дедушке хоть и давал, да сколько лет он уже в могиле? А вы и так уже почти всё знаете. Только об одном прошу — вы, как всё узнаете, не горячитесь только. Подумайте сперва. Оно ж сами знаете, как оно бывает: натворишь делов, а потом устанешь расхлёбывать…

— Ты меня ещё жизни поучи, — буркнул я. — Давай уже, рассказывай, не тяни душу!

Ерофеич тяжело вздохнул, шмыгнул носом и начал рассказ.

— Дедушка ваш, Григорий Саввич — они ж с Михал Василичем Козодоевым друзьями были большими, с молодых лет ещё. Вместе на охоту, вместе в Порхов, дела всякие вместе вели. Бывало, приедет Козодоев к нам на несколько дней, а то и на неделю. В барском доме для него комнату держали. И дедушка ваш к нему так же ездил.

Я стиснул зубы, стараясь не перебивать Ерофеича. Слова «старый толстый боров», коими Мишка окрестил неизвестного в песне, у меня самого почему-то сразу вызвали определённые ассоциации, особенно в сочетании с характеристикой «соседский старый пан», но я старался не делать скоропалительных выводов.

Для Мишки, который тогда был совсем мальчишкой, Козодоев действительно мог показаться стариком. Но его имени не звучало нигде. До сего момента.

Ерофеич тем временем продолжал:

— Матушку вашу он ещё при Ляксее Григориче приметил. Поглядывал всё… Нехорошо поглядывал. Оно и слугам видно было, и дедушке вашему. Только кто ж тогда думал, что до такого дойдёт? Ну смотрит и смотрит. Мало ли что у человека в голове. А Ляксей Григорич рядом был, да и дедушка ваш за Дарью Тимофеевну… — Ерофеич запнулся. — Любил он её. Не сразу, понятное дело. Сперва-то и знать не хотел. А потом ничего, принял. Она кого хошь к себе расположить могла. Тихая была, добрая.

Я впился ладонями в столешницу и процедил сквозь зубы:

— Дальше.

— А потом батюшка ваш на войну отправились. Вы только-только родились тогда. А Козодоев и зачастил… Раньше-то больше дедушку вашего навещал, а тут едва не каждую неделю норовил приехать. И на Дарью Тимофеевну уже не просто поглядывал. То руку подаст да держит дольше, чем надобно. То рядом за столом сядет. То встретит где-нибудь одну и разговоры заводит. Она его сторонилась. Дедушке вашему жаловалась, должно быть, потому как они с Михал Василичем ругаться стали. Сперва тихо, потом всё крепче… Ну а потом всё и случилось.

Ерофеич замолчал и провёл ладонью по лицу.

— Я, как оно случилось, не видел-то, барин, сразу вам говорю. Ежели совру чего — так не по злому умыслу, а потому что сам знаю только с чужих слов.

— Чьих? — я внимательно посмотрел на Ерофеича.

Тот тяжело вздохнул и выдавил:

— Дедушки вашего. Да ещё Мишка после пел… Тогда ещё не так, как нынче. Слова путал, повторял одно и то же. Но понять можно было.

— Рассказывай, что знаешь, — потребовал я, может, чуть жёстче, чем требовалось.

Староста глубоко вдохнул.

— В тот вечер дедушка ваш с Козодоевым в барском доме пили. Крепко пили. Потом ругаться начали, да так, что аж в деревне слышно было. О чём — не знаю. Дедушка слуг всех разогнал, велел в барский дом не соваться. А ночью он сам ко мне пришёл.