Книга Когда я опять умру, страница 2 – Ашира Хаан

А я обняла пальцами холодный стакан, чтобы не было видно, как трясутся руки, и решилась на самый смелый поступок в своей жизни:

— Пойдем тоже потанцуем?

Ангел смерти едва заметно удивился и словно впервые меня заметил:

— Погоди, ты меня видишь?

— Ты же сам подал мне зажигалку.

— Мало ли кто в забитом баре при твоей стадии опьянения подал тебе зажигалку из воздуха.

— Немало — ангел смерти.

— Да уж не хвастайся, без того понятно, что ты меня узнаешь. А она нет, — он кивнул на Яну, которая словно забыла о своем кавалере и уже флиртовала с кем-то другим.

— Это странно? То есть — умереть ведь надо ей. А я…

— А ты умереть хочешь, потому и увидела меня. Пойдем-ка на воздух.

Он повернулся ко мне под светом фонаря и я наконец смогла разглядеть его лицо.

И глаза. Совершенно офигительные черные глаза, сияющие как самая темная ночь.

Ой, нет, они же тепло-шоколадные, почти зеленые и прозрачные. То есть совсем прозрачные, белые с темным ободком…

— Стоп! — я так громко крикнула, что даже пошатнулась.

Сколько же я выпила? Я редко пью, но сегодня можно. Друзья такие забавные: «Ой, Тася, тяжелые времена случаются у всех, но ты все-таки полегче!»

А я спрашиваю, когда я, по их мнению, пила последний раз?

Говорят — вчера?

Да нет же! Неделю назад с вами и пила.

У меня не так много друзей, спиться не успею. Теперь точно.

— Что? — удивился ангел смерти.

— Остановись! — я смотрела в переливчатый калейдоскоп разноцветных глаз и чувствовала, как дико-безумно-сладко кружится голова.

Но знала, что мне это чересчур.

Ангел смерти кивнул, и глаза его стали серыми. По-прежнему красивыми, сияющими и все такое, но обыкновенно-серыми. И я смогла отделить их гипноз от своих настоящих чувств.

Ангел смерти подошел ко мне и протянул руки. Я вцепилась в них, тяжело дыша, и запрокинула голову, чтобы не терять его взгляда. Давно я не чувствовала такой отчаянной надежды и пустоты в голове. Как будто я потеряла что-то важное, и вот оно вернулось ко мне, и радость так велика, что не помещается внутри и все время ворочается, вызывая беспокойство.

Он обнял меня. Совершенно не нужно было задавать какие-то вопросы или говорить лишние слова, чтобы понимать, что в этом состоянии мы с ним вдвоем. И что он точно так же ошеломлен — а может и побольше. Потому что я, например, еще успела вспомнить про Яну, а он просто открыл какую-то дверь в стене дома и увел меня в нее, абсолютно наплевав на то, что сегодня он должен был убить мою подругу.

Вместо этого он влюбился в меня.

* * *

Я должна была напиться сегодня до бесчувствия, вызвать такси, едва дотерпеть до дома, ввалиться в туалет и долго блевать, отпиваясь водой прямо из унитаза. Потом сидеть на кафельном холодном полу и мучительно плакать от унижения, зажимая себе рот руками, потому что в санузлах у нас в доме волшебная слышимость.

Потом свернуться калачиком прямо там, на полу, и проспать до утра — похмельного и болезненного от затекших мышц. Выползти в коридор, сдернуть бархатную скатерть со стола и, завернувшись в нее, пить чай на кухне, ощущая, как отвращение к миру вгрызается в кости как метастазы рака. И наконец ощутить то самое состояние невыносимости, которое позволит преодолеть отупение и жалость к близким.

Я должна была оказаться в тех пустых и темных коридорах, где пахнет пылью и гортензиями, и куда попадают те, кто шагнул из окна девятиэтажки, преодолев себя в последний раз и удивившись, что это намного легче, чем встать в семь зимним утром на работу.