Онлайн книга «Сопки Маньчжурии»
|
17 (4) декабря 1904 год Р.Х., день тринадцатый, раннее утро. город Ляолян, временный штаб русской Маньчжурской армии. Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский. После того как Николай поставил свою подпись под Манифестом об отречении, у нас в Тридесятом царстве началась суета, как, собственно, и в Санкт-Петербурге. Ведь отныне бывшие император и императрица были свободны как ангелы в полете; для остальных же головная боль только начиналась. Первым делом я встретился со своей дражайшей супругой, чтобы проинформировать ее о том, что пришел ее час. Повоевать в этом мире на штурмоносце или «Каракурте» ей не удастся, но в представительских целях эти летательные аппараты использовать можно и нужно. Штурмоносец отлично подходит для того, чтобы, не смущая публику наличием порталов, совершать официальные визиты в Санкт-Петербург, а наводящий ужас одним своим видом «Каракурт» идеален для вояжей во все остальные мировые столицы. Все дело в том, что с момента нападения Японской империи на Российскую у последней имеются только три союзника: армия, флот и Господень посланец – то есть я, Артанский князь Серегин, собственной персоной. И я должен внушать разного рода владыкам (демократическим и не очень) не любовь, как Христос, но благоговейный (а кому и животный) ужас. Первым делом мы прибыли в Ляолян, куда к тому времени переместился штаб Маньчжурской армии. Поскольку большинство офицеров, служивших в нем при Куропаткине, я забрал к себе в Тридесятое царство, штаб был заново укомплектован офицерами, которых делегировали в его распоряжение Линевич, Гриппенберг и даже Каульбарс. Когда я прибыл в здание, откуда когда-то забрал маршала Ояму, чествование победителей было в самом разгаре. Господа генералы, как и вся армия, находились в состоянии своего рода хмельного недоумения от того, что со сменой командования затяжной геморрой разрешился так внезапно и так радикально. Имени бывшего командующего Куропаткина тут теперь иначе как с употреблением мата и не упоминают. Под его командованием кровь русских солдат и офицеров лилась как вода, а толку с этого не было никакого. Тюренчен, Вафангоу, и Ляолян показали, до какой беды может довести армию отчаянных храбрецов командующий ею баран. И вот все кончилось; вражеская армия частично разгромлена, частично пленена. Особенно жесток был последний бой, когда первый Сибирский, сводно-стрелковый и шестнадцатый Армейский корпуса в чистом поле стеной встали на пути у японцев, рвущихся из захлопывающейся ловушки. Русские батареи осыпали японские штурмовые колонны градом шрапнелей, стрекотали первые пулеметы, по местной дикости установленные на пушечные лафеты, русские чудо-богатыри раз от раза поднимались во встречные контратаки и, превосходя японцев по всем кондициям, обращали тех в прах. Все кончилось после того как во встречном бою с первым сибирским корпусом японская гвардейская дивизия – краса и гордость императора Муцухито – полегла вся, до единого человека. Японцы просто сломались: им стало ясно, что если уж гвардейцы не смогли ничего сделать, то и для остальных эта Маньчжурская земля, присыпанная тоненьким слоем снега, станет смертным ложем. Новоиспеченный император, еще не ведающий о своей новой роли, находился в бывшем кабинете маршала Оямы, в окружении возбужденно гомонящих соратников. Помимо командующего второй армией генерала Гриппенберга (главного героя того побоища) там присутствовали: командующий первой армией генерал Линевич, командир первого сибирского корпуса генерал Штакельберг, командир десятого армейского корпуса генерал Церпицкий, командир восьмого армейского корпуса генерал Гернгросс[33], а также еще один герой дня – командующий сводной кавгруппой генерал Мищенко. |