Книга Севастопольский блиц, страница 102 – Александр Борисович Михайловский, Юлия Викторовна Маркова

— Обратила, – ответила я, – но задачу спасать весь этот мир лучше ставить перед Серегиным, и он будет лечить его огнем и мечом. А мы с вами сейчас пришли сюда для того чтобы спасти эту конкретную душу от опоганившей ее скверны лжи и предрассудков.

— Естественно, – сказал отец Александр. – Я сейчас начну обряд экзорцизма, вы при этом будете контролировать психику пациентки, а Лилия там, наверху, проследит за здоровьем ее тела.

— Да дядюшка, – донеслось откуда-то издалека, – я уже за ней слежу, можете начинать. Раз, два, три…

Отец Александр вытянул в сторону Эго свою правую руку и начал читать молитву, размеренно и четко проговаривая каждое слово:

— Во Имя Отца и Сына и Святого Духа! Боже Вечный, избавивший род человеческий от пленения дьявольского, избавь дочь Твою Флоренс от всякого действия духов нечистых, повели нечистым и лукавым духам и демонам отступить от души и от тела дочери Твоей Флоренс и больше не пребывать в ней отныне и присно и во веки веков. Да бегут они от имени Твоего святого, и единородного твоего Сына, и животворящего твоего Духа, от создания рук Твоих. Да очищена она будет от всякого искушения дьявольского, преподобно, и праведно, и благочестно поживает, сподобляем пречистых тайн единородного Сына Твоего и Бога нашего: с Ним же благословен ecи, и препрославен, с Пресвятым, и Благим, и Животворящим Твоим Духом, ныне и присно, и во веки веков! Аминь!

Как только отец Александр обратился к Святой Троице, газеты на стенах разом вспыхнули, и с их пылающих страниц на пол окарачь полезли разные уродцы, вроде особо откормленных тараканов и пауков. Эго Флоренс Найтингейл завизжало (ибо леди положено бояться насекомых) и с ногами запрыгнуло на стол. Вот тут уж пришлось поработать мне: подпрыгивать и давить ногами эту мерзость. При этом мне казалось, что многие из этих уродцев в адском огне целуют и лижут раскаленные сковородки (те, что лгали языком), другие же (пишущие журналисты) суют свои шаловливые пальцы в приемные горловины массивных чугунных мясорубок. Но все когда-нибудь кончается; догорели и лживые газеты, открыв чисто побеленные стены. Последним отец Александр сорвал со стены портрет виконта Пальмерстона, пробормотав, что этого кадра и в самом деле лучше всего отдать Серегину. А на месте этого портрета тут же возникла картина, изображающая деву Марию, что держит в руках расшалившегося младенца.

— Отче, – сказала я, указывая на картину, – я думаю, что вы совершенно правы. Мы не сможем до конца излечить эту женщину, если хотя бы на одну треть не растормозим в ней центр сексуального влечения. Ей необходимо вернуть стремление любить и быть любимой, рожать детей и радоваться каждому шагу в их жизни. Иначе мы оставим в ней пустоту, в которую, как в свое любимое гнездышко, не мытьем так катанием, снова вернется изгнанный нами Сатана.

Отец Александр внимательно посмотрел на замершее в испуге Эго Флоренс Найтингейл, по-прежнему стоящее на столе, потом на картину с Богоматерью – и кивнул.

— Вы в очередной раз правы, сестра, – сказал он, – да только прежде чем возвращать эти стремления ее душе, необходимо серьезно подновить ее тело, иначе желания вступят в противоречия с возможностями, а это та еще мука. Пусть над ней поработают Лилия и мисс Зул, а потом мы вернемся к этому вопросу. Я бы посоветовал не спрашивать ее согласия, а провести всю операцию под глубоким наркозом.