Книга Балканы. Красный рассвет, страница 154 – Александр Борисович Михайловский, Юлия Викторовна Маркова

Пока я размышляла, мой пригородный поезд, на котором я время от времени добиралась в Париж из деревни Лоншен, склеротически скрипя сочлениями, остановился на вокзале Монпарнас. Все, конечная станция, состав дальше не идет. В деревню, в сорока километрах на запад от французской столицы, мы с Николаем Васильевичем (второй муж) перебрались еще в сороковом году. Там жизнь и дешевле, и сытнее, к тому же после оккупации Парижа немцами я потеряла работу в газете «Последние новости» – она закрылась перед самым приходом оккупантов; так что меня больше ничего не привязывало к большому городу. К тому же никому не придет в голову бомбить сельскую местность, в то время как Париж вполне мог стать целью вражеских ударов. Его и в самом деле бомбили, но уже после начала оккупации, и не немцы, а англичане, которые старались повредить отличные железные дороги Франции. По счастью, чтобы добраться до железной дороги, мне требовалось еще час ехать на велосипеде до ближайшей станции, так что место нашего жительства в этом смысле было вполне безопасно.

Но иногда мне все равно требовалось появляться в Париже, несмотря на угрозу бомбежек или попадания в облаву. Время от времени я навещала обитающего в городе, поблизости от вокзала Монпарнас, престарелого семидесятитрехлетнего Василия Алексеевича Маклакова, последнего русского посла, назначенного в Париж еще Временным Правительством, и его сестру Марию, сморщенную сухонькую старушку. Вот и сейчас в корзине у меня немудреные деревенские гостинцы для стариков, в том числе банка прошлогоднего домашнего варенья из черной смородины. С моей стороны это жест солидарности с этим умным и незаурядным человеком, прожившим бурную и яркую жизнь и в конце ее оказавшимся выкинутым на обочину.

В те времена, когда я еще ходила пешком под стол, это был блестящий адвокат, ученик Плевако и участник множества общественно значимых процессов. Одним из самых громких дел, выигранных им в те годы, было так называемое «дело Бейлиса». С момента образования в России кадетской партии Василий Алексеевич стал одним из ее лидеров, был депутатом второго, третьего и четвертого созывов Государственной Думы. В годы Великой войны он работал во Всероссийском земском союзе и в одном из передовых отрядов Красного Креста. Участвовал в деятельности оппозиционного Прогрессивного блока и оказался причастен к подготовке убийства Распутина. После свержения самодержавия участвовал в работе Временного правительства, в августе семнадцатого года был назначен послом в Париж, но прибыл к новому месту службы в день большевистского переворота в Петрограде, и верительных грамот вручить уже не успел. Де-факто вплоть до признания Совдепии Францией в двадцать четвертом году исполнял обязанности русского посла в Париже. Это именно он принял нас с Ходасевичем, отказавшихся от большевистского гражданства и ставших апатридами, и помог устроиться в новой для нас жизни во Франции.

Да и после того, как господин Маклаков потерял официальный статус, он до самой немецкой оккупации принимал бурное участие в общественной жизни русской эмиграции и связанных с ней французских и международных кругов… Ныне же все это превратилось в прах. Василий Алексеевич постепенно теряет слух, пользуется каким-то допотопным рожком, в который каждый раз требуется кричать. В свои немногочисленные наезды я старалась, как могла, развлечь его, просила говорить о прошлом. И он говорил. Но он уже был далеко не тем, каким я его знала до войны… его мучили немощи, и глухота, и одиночество, и, вероятно, предчувствие ареста. Начав терпеть новые поражения, оккупанты могут ответить на них только одним способом: арестами недостаточно лояльных им русских эмигрантов, даже если это абсолютно безвредный старик.