Книга Год 2000-й. Перелом эпох, страница 8 – Александр Борисович Михайловский, Юлия Викторовна Маркова

Самые Старшие Братья переглянулись, и товарищ Тамбовцев ворчливо произнес:

— Действительность в двухтысячном году была полужидкой, потому что не было в ней ни точки опоры, ни каких-либо жизненных ориентиров. Все четко понимали, чего именно допускать ни в коем случае нельзя, но никто не знал, к чему следует стремиться. Вот и Владимиру Владимировичу страшно было отрываться от либерального берега и пускаться вплавь в неизвестность, ведь возвращения к советским порядкам с их всеобщим дефицитом и диктатом мертворожденной идеологии ему хотелось меньше всего. Вот так и брели мы, нащупывая под собой дно, пока либеральный берег не скрылся в тумане, а впереди все равно было не видать ни черта, ибо мнения о желаемом будущем у всех были разные, зачастую противоположные. Одним хотелось в Либеральную Империю, чтобы образованные и «культурные» люди поделались господами над простонародным быдлом, и при этом чтобы над ними не стоял американский хозяин с кольтом в руке, забирающий себе все самое вкусное. Другие хотели жить в улучшенной и исправленной версии Советского Союза, чтобы все у всех было общее, одинаковое и красивое, как будто недостатки той системы можно было исправить какими-нибудь косметическими ухищрениями. Третьи были серединка на половинку — не хотелось им ни в Советский Союз за номером два, ни в Либеральную империю, потому что и то и другое казалось неприемлемым, хоть и по разным причинам. Эти люди желали, чтобы достоинства двух систем соединялись, а недостатки аннулировались, и, самое главное, чтобы их мнения и желания тоже имели для власти какое-нибудь значение, а то и в советские, и в либеральные времена кремлевские небожители были напрочь оторваны от народа. Владимир Владимирович по большей части народ слышал, а вот иные прочие, вроде господина Медведева, страдали по этой части глухотой и внимали только своему ближайшему окружению, которое шептало: «Не смейте кошмарить бизнес».

— Любая идеология умрет, если оторвется от жизни, — сказал я. — И это факт. Не вдаваясь в подробности, скажу, что и марксизм, и либерализм — это книжные теории, при своём рождении не прошедшие проверку практикой, и внедряли их в жизнь такие же книжные люди. Результат известен всем. В одном случае было разорение и немедленная гражданская война, в другом разорение наступило сразу, а гражданская война оказалась растянутой во времени почти на тридцать лет. А вот когда до марксизма дотянулся такой практик, как товарищ Сталин, эта идеология после приспособления по месту помогла ему взметнуть страну на дыбы и от сохи и лаптей прийти к ядерному оружию и космическим ракетам. Темнейший у нас тоже практик, и это главное. Если теория окажется неработающей, он ее или отбросит, или попытается переделать. Переделка либерализма во что-то человеколюбивое — изначально занятие дурацкое, однако никакого другого исходного идейного материала для прикладной работы в начале двухтысячных и позже под рукой у товарища Путина не имелось, ибо все прочие теории были уже прокляты и напрочь отвергнуты.

— Мне кажется, — сказала Нина Антонова, — что мы сейчас занимаемся тем, что упорно толчем в ступе воду. Согласно ельцинской конституции, в России нет и не может быть никакой идеологии, и в то же время это само по себе тоже идеология беспринципности, вседозволенности, общей распущенности, беспорядочных половых и политических связей, а самое главное — бездетности, чтобы население России само собой вымерло как можно скорее. Людей, желающих для России подобного исхода, не так чтобы очень много, но они при деньгах, власти и информационных ресурсах.