Книга Яд минувшего, страница 216 – Вера Камша

— Мой государь? – Длинный, худой Кракл и низенький, не то чтобы толстый, но какой-то круглый Джаррик вдвоем являли собой забавное зрелище, только Дику было не до смеха.

— Мы желаем знать, – сюзерен успел повернуться лицом к окну, – что означает выбор между мечом и ядом.

— Осужденный мог выбирать способ казни. – Кракл отвечал уверенно, так говорят лишь те, кто знает точно.

— Хорошо, – руки Альдо были сцеплены за спиной, – что значит «выбрать меч»?

— Это считалось более почетным. Эорий в присутствии свидетелей бросался на собственный меч.

— А если он не выбирал ничего? – продолжал расспрашивать Альдо. – Мы не желаем неожиданностей.

— Такое было лишь раз, – Кракл сосредоточенно свел брови, – лишь раз…

— Сициний Батиат в пятнадцатом году Круга Волн, – подсказал Фанч-Джаррик. – Он испугался, и Манлий Ферра довел казнь до конца собственноручно. Тогда же в кодекс Доминика вписали, что эорий, отказавшийся от права на смерть от собственной руки, умирает от чужой. В некотором смысле это стало возвращением к более ранним законам, когда род смерти соотносился с Домом, из которого вышел обвиняемый. Преступники из Дома Волн подлежали отравлению, преступников из Дома Ветров пронзали стрелами, вассалов Молний казнили мечом, а Скал – копьем.

— Иными словами, во время действия кодекса обмануть правосудие пытался один Батиат?

— Во время царствования Эрнани Святого, – торопливо уточнил Кракл. – Позднее преступников все чаще казнили сначала гимнеты, а потом – палачи. Последним, пожелавшим умереть от собственной руки, был… был…

— Альбин Гариани, осужденный в 202 году Круга Волн, – не ударил в грязь лицом чиновник, – казнь пришлось отменить до решения Эсперадора, так как конклав к тому времени объявил самоубийство грехом.

Альдо резко развернулся:

— Если герцога Алва приговорят к смерти, – глаза государя недобро сверкнули, – он сможет выбрать между ядом и мечом. Если он откажется от своего права, то умрет как Повелитель Ветров. Мы сказали, а вы слышали.

— Дорогая, вы прелестны. – Женщина в сером платье расправила золотые оборки и улыбнулась. Она была добра, красива и недавно потеряла мужа, но имени ее Мэллит не помнила.

— Благодарю, – начала гоганни и замолчала, потому что во дворце она была Мэллицей Сакаци. Даже не Мэллицей, а Меланией, воспитанницей самой царственной. Так хочет любимый, и ничтожная не огорчит его.

Девушка не знала, что случилось, но ее сердце не было камнем, а глаза – стеклом. Она чуяла беду и читала страх на чужих лицах. Боялись все, кроме Первородного, и это было плохо, потому что наступала последняя ночь. До полуночи Первородный еще может взять в руки огонь и остановить реку, потом станет поздно.

Мэллит умоляла, она стояла на коленях, заклиная любимого ночами Луны и его кровью, а он смеялся и не верил. Брат достославного из достославных преступил закон, и рука Судеб его покарала, но любимый не верил и в это. Гордый и справедливый, он решил, что правнуки Кабиоховы задумали обман, и отвернулся от них, но молот Судеб бьет наверняка – к утру город внуков Кабиоховых будет мертв, и только Луна оплачет ушедших.

— Золотистые топазы просто созданы для ваших глаз…

— У его величества безупречный вкус…

— Но платье должно быть зеленым.

— Лучше желтым. Моя дочь в желтом и розовом выглядит чудесно, – вздохнула помощница царственной. – Когда Одри Лаптон, а он двоюродный брат графа Рокслея по матери, увидел ее, он погиб…