Книга Яд минувшего, страница 147 – Вера Камша

— Стой! – Перед глазами метнулась птица, по зрачкам резанул серебряный луч, свой камень он оправит в серебро. – Стой!

Из четырех свечей осталась одна, та, что была ближе всех. Небо за окном отливало синим, синей стала и вода, словно кровь ушла в зеркало, разделившее ветер и камни, миг и вечность.

Догорала свеча, глухо стучало сердце, рвался в дом поднявшийся ветер. Кто-то уходил, чтобы они остались. Они оставались, потому что кто-то уходил.

Конские ноги вязли в тяжелых черных тучах, как в снегу, небо начинало алеть, хотя солнце и не думало садиться. Оно плыло по небу красным огромным сердцем, с которого капала кровь, а дымные облака превращались в тяжелые медленные волны.

— Стой, раздери тебя кошки! Назад! Аэдате маэ лэри!

Всадник все-таки оглянулся. Он был далеко и совсем рядом. Жермон разглядел сжатые темные губы, прилипшую ко лбу прядь, бешеные синие глаза. У смерти синий взгляд, а какой взгляд у жизни?

— Надо брать свой камень левой рукой и вынимать из воды. – Ойген уже не сидел, а стоял, широко расставив ноги. – Этот камень будет нести в себе эту ночь четыреста лет.

Ариго послушно поднялся и одновременно с бергером сунул окровавленную руку в показавшуюся кипятком воду. Пальцы сами сомкнулись на чем-то твердом и круглом. Жермон раскрыл ладонь и увидел полупрозрачный камешек, темно-синий, с чем-то светлым и зубчатым внутри.

— Ты поймал утреннюю звезду, – удовлетворенно объявил бергер, показывая что-то иссиня-зеленое, – а я – морской лед. Это очень удачно.

…Над последним огарком вилась тоненькая дымная струйка. Сквозь выгоревшие занавески светило солнце.

Врач зудел обнаглевшим шмелем, закатывал глаза и путался под ногами, но Робер все равно дошел до окна и тут же рухнул в кстати подвернувшееся кресло.

— Монсеньору следует лечь, – возрадовался «шмель». – Я немедленно пришлю монсеньору тинктуру, составленную из…

— Что мне следует, я как-нибудь разберусь! – рявкнул Иноходец. Лекарь делал свое дело, и делал неплохо, но благородный пациент испытывал жгучее желание запустить в надоеду чем-нибудь тяжелым. Сдерживаясь из последних сил, Робер отвернулся от милосердно-укоризненной рожи и тут же нарвался на собачий взгляд Сэц-Арижа.

— Жильбер, найди мне капитана, тьфу ты, генерала Карваля, – велел Эпинэ, прикрывая глаза ладонями, за что и поплатился: врач ринулся вперед не хуже унюхавшего падаль ызарга.

— Это очень дурной симптом, – торжествующе возвестил он. – Очень! Необоримое желание укрыться от света вкупе с нарушениями сна и слуховыми галлюцинациями могут означать…

— Они означают одно, – огрызнулся Робер, – нежелание вас видеть. За помощь я благодарен, но больше в вас не нуждаюсь. Сэц-Ариж вам заплатит.

— Моя совесть не позволяет вас покинуть, – уперся лекарь, – вы нездоровы. Вы очень нездоровы.

— Генерал Карваль, – крикнули из-за двери, – желает справиться о здоровье Монсеньора.

И этот туда же! Здоровье… Какое, к Леворукому, здоровье, когда все летит в Закат!

— Входите, Никола! Жильбер, ты заплатил врачу?

— Еще нет, Монсеньор.

— Заплати, и чтоб духу его здесь не было. И проследи, чтоб к нам с генералом никто не лез.