Книга Шар судеб, страница 297 – Вера Камша

Сестра отзывалась о старом герцоге с уважением и теплотой, но она не поднимала мятежа и не вешала родичей губернатора, а договор с Савиньяком после переворота утратил силу. Власть вернулась к Олларам почти без помощи южан и уж точно без участия сидевшего в тюрьме Эпинэ. Робер и не подумал бы возмутиться, верни Ноймаринен в Багерлее его самого, но Карваль, Пуэн, Сэц-Ариж не должны болтаться в петле, что бы они ни натворили в Старой Эпинэ. А натворили они немало…

Робер прикрыл руками глаза, соображая, что важнее – письмо Гаржиака или жалоба гильдии лекарей, – но пришлось заняться третьим, потому что явился Ричард. Неожиданно и удивительно не к месту, но не выгонять же. Это Карвалю или Мевену можно сказать, что занят и просто устал до потери соображения, а Дикон, чего доброго, надуется и бросится со своей обидой к Катари. Сестра переносила визиты влюбленного со все бо́льшим трудом. Нет, она не жаловалась, но спать на ходу не значит ослепнуть.

— Передать корнету Окделлу, что вы заняты? – услужливо подсказал Сэц-Ариж.

— Нет… Пусть войдет, и, во имя Леворукого, не называй его корнетом!

— Простите, Монсеньор, но это лучшее, что можно о нем сказать.

— Не пытайся переплюнуть Придда, и вообще…

Никакого «вообще» в голову не приходило. В нее ничего не лезло, кроме романса, который пел сгинувший Валме. Жеманные строчки наползали друг на друга, забивая все, кроме усталости. «Это было печально, я стоял у окна»…– пробормотал сидящий за столом Робер. Жильбера, к счастью, в кабинете уже не было. Робер снова прикрыл глаза. «Это будет печально, – раздалось в голове, – я не вспомню о вас…»

— Мне нужно с тобой поговорить.

— Садись. Как ключица?

— Прошла… Проходит… Робер, мы не можем терять времени. Скоро придут ноймары.

Что для Дика скоро, для них с Катариной и Карвалем – тысяча лет, но дуралей опять наслушался Штанцлера.

— В Олларию, скорее всего, войдут ополченцы из Приморской Эпинэ и кэналлийцы. Ноймаринен воюет, он вряд ли отпустит к нам хотя бы полк.

— Тем лучше. Ты еще не разбирал его бумаги?

— Чьи? – Изнемогавший в борьбе с романсом Иноходец не сразу сообразил, о ком речь. – А… Нет, руки не доходят. Я же говорил на прошлом совете.

— Тогда это сделаю я. Альдо мне доверял, то есть он доверял нам с тобой, но ты занят… А мне рука не помешает.

— Нет, Ричард, это мое дело. – Будь Альдо жив, правда о нем пошла бы Дику на пользу, но мертвый имеет право хотя бы на одну любовь.

— Понимаешь, – Ричард усиленно разглядывал блестящий, вопреки всем переворотам, паркет, – там есть одно письмо… Личное. Оно лежит в гайифской шкатулке… Той самой, что взяли в гробнице. Если ты ее увидишь… Клянусь Честью, это касается только меня и Альдо. Я бы не хотел, чтобы это прочел даже ты.

— Хорошо, я верну это письмо тебе. Если найду. От кого оно?

— Оно лежит… лежало в шкатулке. Я не имею права сказать больше.

— Это так для тебя важно?

— Да! Там…

— Ты же не имеешь права говорить. – Наверняка что-то про Катари. Сестра уже не знает, что с этой любовью делать. – Я скажу тебе, когда займусь письмами. Ты узна́ешь свое без шкатулки?

— Конечно! – Дикон перевел дух и торопливо выпалил: – Робер, ты думал о том, что мы будем делать дальше? Мы с тобой?

Зубы заговаривает… Дипломат! Точно просил руки Катарины и будет просить снова… А потом женится с горя на какой-нибудь Мирабелле.