Книга Шар судеб, страница 207 – Вера Камша

— Вот образчик говорящего животного, истребляющего свой природный запах посредством щелочи и собачьего сала и отрекшегося от своих истоков, – набросился на бедного маленького Коко Сэц-Пьер. – Вы раб извращенных примитивных идолов, которых следует уничтожать! Вместе с идолопоклонниками и теми, кто уродует натуру. Кто превратил свободного гордого зверя в раба? В уродца, неспособного найти себе пропитание? Взгляните на эту собачонку! Разве она способна позаботиться о себе и произвести здоровое потомство? Сам ее вид – извращение и оскорбление природы, то же можно сказать и о присутствующих здесь двуногих. Где прежняя, здоровая сила? Здоровая злость? Где естественность? В лесу, в море, в горах выживают лучшие. Они получают все – пищу, самку, угодья, а что мы видим в городах?! Выродившихся ублюдков! Прирожденных рабов, лижущих уродующие их руки, вместо того чтобы впиться хозяевам в горло?! Чтобы получить то, что должно принадлежать им?

— Прекратите! – закричала Марианна. – Вы… вы не в лесу, а в моем доме!

— А ты можешь доказать свое право на этот дом? – шагнул вперед Фальтак. – Зубами? Когтями? Силой? Ты женщина, а значит – добыча! Это дом того, кто это докажет. И ты тоже его…

— Не забывайтесь! – взвизгнул барон. Философ, не отрывая взгляда от Марианны, сделал еще один шаг. Глубоко посаженные глаза горели не хуже, чем у поминаемого всуе зверя. Его соратники тоже ощерились, образовав небольшую стаю.

Валме схватился было за эфес, однако сразу же передумал. Не то чтобы он боялся замарать клинок, просто этот аргумент выбивался из общего разговора. Виконт стремительно распахнул дверь в гардеробную, впуская маявшегося у порога Котика.

— Дорогой посол, – забил крылышками Коко, – дорогой Фальтак, что вы делаете?

— Возвращаемся к истокам, – с непонятным бешенством заявил Марсель. – Пред вами животное, господа, хоть и испорченное куафером, но лишь внешне. И это животное имеет право охотиться. Отойдите, Констанс, вы слишком надушены, чтобы стать дичью.

— Вы не посмеете, – осклабился Фальтак. – Вы и вам подобные горазды только болтать! Именно поэтому…

Валме не дослушал. Это не было шуткой, развлечением и уж тем более местью. Это было необходимостью.

— Готти, – велел он, – взять!

Котик прыгнул. Может, ему и было противно. Может, он и предпочел бы что-нибудь повкуснее, но Фальтак в мгновение ока оказался на ковре. Волкодав поставил белоснежную лапу на костлявую философскую грудь, обернулся, вздернул губу и зарычал. Как зверь. Марианна прижимала к себе левретку, губы ее тряслись. Она не пыталась никого останавливать, и Коко не пытался. Это сделала маска, вернее, отскочившее от нее солнце. Полыхнуло золотом, и нечто кануло в черноту, словно каменные глаза выпили и злость, и смех.

— Граф, – неожиданно высоким голосом завопил Сэц-Пьер, – граф… посол… Уберите собаку… Фальтак, извиняйтесь… Да извиняйтесь же!

Поверженный матерьялист пошевелился и поднял голову. Он больше не походил на зверя, то есть походил, но меньше, и на зверя побитого.

— Я погорячился. – Философ недвусмысленно поджал невидимый хвост. – Я увлекся… Я понимаю, здесь не привыкли к таким беседам…

— Здесь не привыкли к невежам, – миролюбиво уточнил Валме. – Готти, брось… Пряники предпочтительнее. Пусти!

Котик глухо и тоскливо взрыкнул – он стосковался по любимому делу, а его снова превращали в извращенного гайифского льва.