Книга Цыганская невеста, страница 95 – Яна Лари

Да, вынос чести краденой цыганке не грозит, оттого и свадьба проще. Не заслужили прелюбодеи почестей. И пусть! Пара они всё равно видная.

* * *

Девять месяцев спустя, я смотрю в лицо любимого мужчины и понимаю, что впервые в жизни вижу в его глазах слёзы. Не знаю как себя при этом вести, чтобы не задеть его гордость, ведь он всегда такой решительный, уверенный, а тут стоит в кипенно-белом халате и кажется обнаженным до мяса, до кости, до самого дна своей души.

Его первое знакомство с нашими малышами. По мере того как Драгош разглядывает два сопящих комочка, пальцы его сцепленных надо ртом рук начинают белеть, словно привариваясь друг к другу в отчаянной попытке сдержать клокочущую в груди бурю. Счастливейшие минуты жизни...

Не выдержав прилива эмоций, дрожащими пальцами касаюсь его локтя. Мы растворяемся в бесконечном миге молчания, в холодном свете больничной лампы, в тусклой белизне метели, стучащейся в оконное стекло. Но у меня в ушах поёт счастье. У счастья, оказывается, тоже есть голос – дыхание наших первенцев.

— Рада, – едва различимый выдох мужа, проходится щекоткой по уху, вызывая смущённую улыбку, оттого что его голос дрожит в унисон с моим сердцебиением. – Спасибо за сына. – Шепчет он, неторопливо вставая на одно колено и прожигая меня пристальным непонятным взглядом. Но стоит мне улыбнуться шире, как весь воздух вышибает из груди. Драгош с гордо поднятой головой подгибает вторую ногу, добавляя одними губами: – И за дочь.

За такой короткий срок мы узнали друг друга разными: жестокими и милосердными, сильными и слабыми. Мы хлестали злыми словами и исцеляли сокровенными признаниями, испытывали силу воли горьким смехом и сладкими слезами, шёпотом, криками, стонами, вздохами... И я не знаю, что ждёт нас в ближайшем, скором или отдалённом будущем, но теперь точно определилась с ориентиром – это слёзы счастья в кофейных глазах моего мужа.

5 лет спустя

Драгомир

В кабинете полумрак. Тяжёлые шторы задёрнуты, дверь заперта, халатик на Раде призывно распахнут и только мерзкая песенка Шрека из соседней детской, не даёт полноценно насладиться моментом. На всё про всё у нас от силы минут десять.

— В этот раз надеешься, успеем? – в тон моим мыслям усмехается жена. Ироничный надломленный желанием голос и горячий выдох в область шеи напрочь смазывают чувство времени. Слишком много различных желаний разом гудят в моей крови, не давая сосредоточиться на чём-то одном: от острой необходимости насытиться теплом её тела, до дикой, припекающей сети артерий спешки.

— Я рехнусь, если опять придётся ждать ночи, а ты снова уснешь, читая детям сказки. Рехнусь, слышишь? – хрипло бормочу, подхватывая её под ягодицы и усаживая на комод. – Иди ко мне, румны*, ты же не позволишь любимому слететь с катушек?

Не слететь с катушек – это значит одной ногой развести острые коленки и, зарываясь пальцами в длинные иссиня-чёрные волосы, запрокинуть ей голову, чтобы торопливо зацеловывать приоткрывшиеся губы, впитывая в себя вкус мелиссового чая и отдавая взамен аромат эспрессо.

Это любить крепче, чем когда-либо показывал, не ставя под сомнение искренность ответного чувства. Больше не пытаться унизить, сломать, переделать. Обнимать гибкий стан, жадно притягивая ближе, под короткий звон ремня и шорох упавших брюк, а затем резко выдохнуть, от ощущения безграничного единства, когда единицей времени становится поделенный на двоих воздух. Когда неважно собственное имя и в тоже время нет ничего более волнующего, чем слышать его между сдерживаемых стонов.