Книга Бостонская ведьма, страница 46 – Андреа Каталано

— Умничка, все понимаешь! – рассмеялся Томас.

Рассмеялись и какие-то моряки, проходившие мимо.

— Хорошая девочка! – крикнул один, изрядно поддатый.

Томас уже повернулся, чтобы пойти домой, но тут Бесс умудрилась высвободить из одеял маленькую ручку в варежке и указала на восток. И коротко пробормотала что-то, понятное ей одной.

— Да, это там Англия за океаном. А-ан-гли-и-я.

— Аааяя!

— Какая же ты у меня умная! – Томас поднял ее повыше и чмокнул в макушку через шапочку. – Как же я тебя люблю.

— Аааяя! – протянула девочка еще раз, указывая через темную гладь Атлантики на Ноддл-Айленд.

Томас вздохнул – в стылых октябрьских сумерках дыхание вырывалось изо рта белым облачком.

Где его дом? В Англии? В Лондоне? В Англии или все-таки в Массачусетсе?

Нет, пожалуй, его дом был на этой земле, там, где он держал на руках дочь.

Дом был под той крышей, где он мог преклонить голову на подушку рядом с женой. Томас покинул Ирландию с родителями еще совсем мальчишкой и почти не помнил те края. Он знал только Англию: Бристоль повидал мальчиком, на сельские пейзажи Беркшира смотрел глазами сначала работяги, а позже – мастера-столяра, а по людным и шумным улицам Лондона ходил уже подмастерьем краснодеревщика, позже вполне успешно начал работать на себя самого. Они с Мэгги как раз недавно поженились, и Томасу очень нравилось, что в Лондоне их никто не знает, а возможностей здесь невероятное множество.

Тогда они коротали вечера, прогуливаясь вдоль Чипсайда, и наслаждались красивыми лицами со всех уголков света: Африки, Малой Азии, Дальнего Востока; экзотическими одеждами, головными уборами; воздух наполняли причудливые речи, полные звуков, коих ни Томас, ни Мэгги никогда не слышали прежде. Это было прекрасное место для жизни молодых людей, и Томасу отчаянно не хотелось покидать его. Но теперь они не могли вернуться в Англию…

…по крайней мере, в Лондон.

Дойдя до дома, Томас сменил промокшие пеленки Бесс на чистые и сухие – ему это по-прежнему удавалось не очень хорошо, хотя и ловчее, чем прежде. А потом он уложил дочь в колыбельку – ту самую, что сам вырезал из клена и украсил резьбой в виде побегов плюща, покрыв хорошим лаком. Мэгги потом с гордостью хвасталась этой колыбелькой перед соседками: «Поглядите-ка, какой умелый у меня супруг! Подойдите, потрогайте резьбу и убедитесь сами». Воистину, эта женщина могла продать опустевший винный бурдюк по цене полного – после ее похвальбы Томасу пришлось сделать еще восемь таких колыбелек.

Покачивая колыбель ногой, Томас принялся напевать песенку, которую некогда напевала ему собственная мать. Это было одно из тех редких воспоминаний, что связывало матушку только с ним одним, – женщина, родившая четырнадцать детей, не могла позволить себе дарить ласку каждому по отдельности.

Бесс гулила в ответ, с улыбкой глядя на отца, потом сунула в рот большой палец и, после недолгой борьбы с подступающей дремой, все-таки опустила веки, ровно засопела, не выпуская палец изо рта, провалившись в глубокий и сладкий сон.

Томасу никогда не надоедало смотреть на хорошенькое маленькое личико Бесс – всякий раз он испытывал такой восторг, будто видел дочь впервые. Он до сих пор не мог осознать до конца, что лично поучаствовал в создании чего-то настолько прекрасного и безупречного. И даже когда дочь закатывала истерику и сердито плакала, она по-прежнему оставалась самым милым созданием из всех, что он когда-либо видел. Мэгги как-то пошутила, что так и должно быть, иначе ни один младенец бы не выжил: не будь они такими красивыми и совершенными, никто бы их долго не вытерпел. Томас смеялся про себя, вспоминая ее слова, – конечно, ни одна мать не должна произносить нечто подобное, но тем не менее это была чистая правда. Такова уж его Мэгги – всегда безжалостно честная.