Книга Бостонская ведьма, страница 27 – Андреа Каталано

— На би эг кы́нью^[16].

Мэгги уцепилась за него так, словно Томас был единственным во всем мире, что принадлежало ей. И только тогда он понял, что, возможно, до него у нее и впрямь не было никого, и даже охнул от этой неожиданной мысли: неужто ему действительно достался столь драгоценный дар? Но затем он ощутил, как Мэгги дрожит под ним, будто загнанный псами кролик. Она боялась – и вовсе не потому, что это был ее первый раз. Томас не был глупцом. И ему уже приходилось в этой жизни успокаивать побитых собак и лошадей и приучать их снова доверять человеку. И ничто на этом свете не согревало сердце так, как преданный взгляд живого существа, осознавшего, что доброта в этой жизни все-таки существует. О да, он не был глупцом и прекрасно все понял – по тому, как она затихла, по тому, как распахнулись ее темные, влажно блестящие глаза, похожие на два бездонных колодца.

Кто-то обошелся с этой девушкой дурно. И теперь она стала для Томаса еще дороже, ведь теперь ему предстояло показать ей, каково это – быть нежно и искренне любимой.

Он непременно научит ее снова доверять мужчине. И потому, собрав всю силу воли до последней капли, Томас сдерживался от того, чтобы не поддаться исступленной страсти.

— Ох, милая моя… – простонал он наконец и вошел в нее до конца, и Мэгги начала двигаться вместе с ним. И какое же это было удовольствие! Подхваченный волной экстаза, Томас ощущал себя таким живым, как никогда прежде. И, когда волна достигла пика и схлынула, он открыл глаза, и мир показался ему еще прекраснее, чем раньше.

— Би и мо ван хэ́л’э^[17]. Мэгги, будешь моей женой, – Томас не спрашивал, а утверждал. И, вытянувшись рядом, прижал ее к себе, пытаясь отдышаться. Он чувствовал себя так, будто заново родился. – Позволь мне стать твоим ри^[18], твоим королем, – вырвавшиеся слова звучали глупо и драматично, но Томас говорил именно то, что хотел сказать. Мэгги заставила его чувствовать себя королем, и он желал действительно стать ее королем, владеть ею целиком и подарить ей целое королевство, и сверх того все, что он только сможет ей дать. Сейчас, когда она лежала, вцепившись в рубашку на его груди, она держала не просто складки ткани – она держала в кулаке всю его жизнь.

И Мэгги поцеловала его в сердце – да, прямо в сердце, потому что ее горячие губы будто прожгли его кожу и коснулись самого нутра.

— Я стану твоей женой, если ты станешь моим мужем, – сказала она, покрывая поцелуями его волосатую грудь, щекоча кожу теплым дыханием. – Я буду твоей королевой.

— Банри́н^[19].

«Королева».

Они целовались до самой ночи. Томас гладил ее бедра, водил носом по шее, шептал все самые ласковые ирландские слова – мягчайшим, тишайшим шепотом, как утешал бы в конюшне испуганную кобылу. Он желал залечить раны девушки, показать ей, что его слова и поступки – жест искренней любви, а не жестокого насилия.

Он желал показать ей ее собственную красоту, чтобы Мэгги смогла принять ее и наслаждаться ею, а не бояться. Он усадил ее на себя верхом, показал, как и что нужно делать, и, как и ожидалось, Мэгги пришлась по вкусу подобная поза, и – о небеса – Томас тысячу раз умирал и тысячу раз возвращался к жизни, словно некая тайная сила, некая магия, верно, та самая древняя магия белой лошади заставляла его оживать. Или это было волшебство, рожденное двумя сердцами, наконец-то встретившими свою судьбу?